На «Поезде жизни» — к новой, счастливой реальности
В театре «Шалом» прошла премьера спектакля Галины Зальцман
Яна Любарскаякорреспондент STMEGI.com
Примечательно, что автор выпускает в «Шаломе» уже вторую свою постановку. Выбор данного сюжета стал результатом долгих поисков, а определяющим фактором было соответствие двум требованиям, чтобы он отвечал миссии театра, и при этом откликался в контексте сегодняшнего времени.
Нынешняя премьера оказалась заявлена ещё летом 2023 года, а в декабре — анонсированы подробности. Вообще, почти все авторские творения Галины Зальцман — лауреаты и номинанты российских и международных фестивалей «Solo», «Территория», «Новосибирский транзит», «Фестиваль театров малых городов России», «Арлекин», «Золотой софит», «Золотая маска»: «Тема Холокоста очень распространена в еврейском культурном поле. Мне интересен этот материал, потому что он одновременно насыщен юмором и экстремально трагичен. Это – рассказ о счастливом спасении, эдакий новый Исход. Про то, как евреи от нацистов уехали в Палестину. История красивая и невероятно трогательная, нелогичная и смешная. И при этом - в ней все, как в жизни: от начала и до конца».
Художник - постановщик спектакля — Семён Пастух, на его счету более двухсот крупных театральных проектов. Он сотрудничает с Большим театром, с Московским академическим музыкальным театром им.К.С.Станиславского и Вл.И.Немировича-Данченко, театром «Современник», Мариинским и Александринским театрами в Санкт-Петербурге и другими. Работал в США — в Американском театре балета (Нью-Йорк), в репертуарном театре Индианаполиса: «Очень люблю взаимодействовать с Галиной Зальцман в творческом плане. Это — наш четвертый совместный спектакль, и каждый из них – особенный. В «Поезде жизни», конечно, для меня — тема личная. Мои родители – румынские евреи. Папа родился в Бухаресте, а мама – в Яссах, они переехали в Молдавию перед началом войны. Потом папа ушел на фронт, а мама пережила эвакуацию.»
«Поезд жизни» — актуальная, животрепещущая история и для тех, кто способен смеяться над абсурдом реальности, и для тех, кому так нужна надежда на свет в конце тоннеля. Разумеется, постановка получилась весьма гротесковой, объединяя в причудливых, поражающих воображение образах, простое и сложное, высокое и низкое, комическое и трагическое.
Происходящее на сцене длится час сорок, без антракта. Сюжет постепенно переносит нас в лето 1941-го. Евреи из местечка, расположенного где-то в Восточной Европе, прослышали о зверствах гитлеровцев и на общем собрании решили ради спасения... депортировать себя сами. Что для этого нужно сделать? Конечно же, купить поезд! Проблема ли это для евреев? Нет. А вот найти нацистов, чтобы этот поезд охранять — цель не из легких, но отыскать таких обязательно надо, ведь «настоящие нацисты депортируют нас по-настоящему!» - с юмором произносят герои спектакля, неминуемо вызывая смех в зале. Вот почему им так важно не допустить появления настоящих немцев, предотвратив трагедию и возможно – спасти свои жизни.
И вот, деньги с евреев общины наконец собраны, благодаря чему, на сцене появляется поезд-фантом, идущий по Европе – в далекую Палестину, где герои должны обрести своё счастье и спасение. Правда, алгоритм движения этого железнодорожного состава не значится ни в одном расписании.
На сцене мы также видим стену, копию той, что была в Варшавском гетто. У главного героя есть только эта поверхность и уголёк, с их помощью он пересоздаёт свою реальность. Рассказчик Шломо, передающий нам свою невероятную историю, то ли сумасшедший, то ли мудрец. Актёр Антон Ксенев уточняет: для него этот герой – не реальный человек, а скорее образ, особая энергия, феномен внутренней миграции. Когда, находясь посреди кошмара, человек придумывает свой уютный уголок, где ему будет хорошо.
В этой истории многое переворачивается с ног на голову и меняется местами. Еврей Мордехай Шварц, переодетый в нацистскую форму, заигрывается, костюм становится его формой одежды, маска прирастает к лицу, что создает весьма сложный, многозначный образ: "Я думаю, что для каждого из нас, это - непростой и тяжелый выбор – всегда оставаться просто человеком. Это - только форма, а внутри — твоё содержание, которое должно оставаться содержанием..." – прокомментировал действия своего героя почётный деятель искусств Москвы, актёр Дмитрий Цурский.
В премьере занято еще полтора десятка талантливых артистов. Среди них - старейшие актеры театра Григорий Каганович и Геннадий Абрамов, Янина Хачатурова, игравшие еще у режиссера Александра Левенбука, Вероника Патмалникс, Никита Кругляк, Карина Пестова, Сергей Шадрин, Антон Шварц, Дмитрий Уросов, Александр Мокроусов, Павел Шингарёв, Алина Исхакова, Николай Тарасюк, Евгений Овчинников и Игорь Цыбульский.
До глубины души тронула игра известной в театральном мире личности, Григория Кагановича, заслуженного артиста РФ, исполнявшего роль мудрого Ребе. Казалось, он настолько проникся происходящим, что во время спектакля в его глазах стояли настоящие слезы.
Насмешил и образ неумелого «машиниста поезда», в исполнении представителя еще той, старой советской актерской школы, Геннадия Абрамова, почётного деятеля искусств г.Москвы.
В день премьеры, приятным и новым открытием стал для меня актер Сергей Щадрин, блестяще справившийся с ролью Йоси, его герой постоянно заставлял смеяться и улыбаться весь зал. Этот забавный, энергичный, искренний, неуклюжий и неумелый молодой человек, прообраз "маменькиного сынка" - точно заслужил в этот вечер приз зрительский симпатий.
Образы нацистов (немцев), одетые в настоящую военную форму тех лет, вызвали у меня и у остальных гостей мероприятия - ужас и полное отвращение. То и дело появляясь на сцене, со зловещими, белыми, одинаковыми окаменелыми лицами, они почему-то играли на разных музыкальных инструментах. Редкое общение с ними беглецов из еврейского местечка – порождало у гостей вечера оторопь и самые отрицательные эмоции. Режиссер, очевидно, специально чрезмерно гиперболизировала их образы, наверное для того, чтобы нам, зрителям, смотреть на фашистов было еще страшнее. И Зальцман - в полной мере удалось реализовать задуманное.
Надо также отметить, что в этом спектакле очаровали оригинальные световые решения, музыка. Музыканты были спрятаны от зрителей, но сильные, волнительные мелодии, словно в страшном кино, пробирали до мурашек, как нельзя точно соответствуя происходящему. Видно, что создатель авторских музыкальных произведений для подобных сценических постановок, заявленный в программке, как некий «Ванечка (Оркестр Приватного Танца)» - выполнил свою работу более, чем на отлично, грамотно прочувствовав всё то, что от него требуется: «В этой истории мне интересно то, что во всем ужасе, происходящем в мире и тогда, и сейчас, мы можем найти что-то прекрасное. А когда прекрасного нет - придумать его. Музыка к спектаклю рождается в процессе репетиций, разговоров, прочтения материала, общения с артистами. Это – мой третий спектакль в этом театре, и хочу сказать: обожаю труппу «Шалома». Здесь не нужно объяснять, что я хочу от артистов, которых я в тот или иной момент «делаю» музыкантами. Мы полностью доверяем друг другу.»
Невероятно впечатлили и аутентичные, правдивые костюмы к спектаклю - самые разнообразные, сочные, яркие цвета, как нельзя лучше соответствующие своим героям и минувшей исторической эпохе.
Возвращаясь к теме декораций. До начала спектакля, я долго размышляла, как же режиссер поместит на сцену целый поезд? Какими художественными средствами и приёмами Галина Зальцман решит эту нелёгкую задачу? Благо, мастер и с этим справилась блестяще. Благодаря мигающим в глубине сцены большим фарам и удачным звуковым решениям, транслирующимся в зал - громкому гудку и привычному шуму поездов и железной дороги, у зрителей создалось абсолютно чёткое ощущение, что перед ними - самый настоящий поезд из прошлого века.
Также, говоря о специальных приёмах, неординарных эффектах и креативных задумках режиссера, надо отметить изумительную видеопроекцию поезда и рельсов, когда ткань широкой юбки актрисы на мгновение стала экраном, словно для просмотра диафильмов, что тоже сильно поразило, удивило и отложилось в памяти.
Градус эмоций в «Поезде жизни» невероятно зашкаливал, здесь смешались и любовь, и предательство, и ненависть, и зависть, и щедрость, и меркантильность, и стремление к справедливости, борьба за власть, и противостояние отцов и детей, да и просто жажда жизни, которая сильнее самой смерти. Эти фонтанирующие страсти рождали и неожиданные сюжетные повороты, потрясающие комические ситуации, мудрые философские рассуждения: «А святая земля только в одном месте?» — спрашивает веселая девочка с рыжими косичками, спасающаяся в том самом поезде, вместе с остальными, от нацистского преследования. И получает дальновидный ответ, что земля могла бы быть святой везде, если бы этого захотели люди.
Пока наблюдала за героями премьеры в «Шаломе», вспомнила, что совсем недавно, в этом же мае, мне посчастливилось увидеть не менее мощный, трогательный музыкальный спектакль «Кабаре Терезин», признанный лучшим музыкальным спектаклем России на фестивале «Музыкальное сердце театра» 2022 года, вошедший в лонг-лист фестиваля «Золотая Маска», основанный на стихах и музыке узников концлагеря Терезиенштадт. Среди лозунгов заключенных был и такой: «Лучше умереть от смеха, чем от страха». Вместе, узники шли на работу и на редкие, но насыщенные праздники, что создавало у них хрупкое ощущение, что жизнь худо-бедно налаживается. Зрители часто не могли сдержать слез, когда Ильзе (Валерия Ланская) эмоционально пела на немецком языке сочиненную в лагере колыбельную «Wiegala». Эта постановка продюсера Михаила Шейнина и режиссера Нины Чусовой появилась, благодаря поддержке Виктора Вексельберга, председателя попечительского совета Еврейского музея и центра толерантности, члена бюро президиума РЕКа, семья отца которого погибла в гетто и Евгения Белова — члена президиума НО БФ РЕК.
Так вот, я пришла к выводу, что у «Кабаре Терезин» и у «Поезда жизни» - очень много общего, а именно — стремление Нины Чусовой и Галины Зальцман рассказать людям о страшной трагедии – весело, с тонкой национальной иронией и еврейским юмором. При этом, в конце обеих постановок, начинаешь переживать за героев все больше и больше, каждую минуту осознавая неминуемую, смертельную опасность, грозящую их жизням. И если узников Терезинского гетто, в процессе спектакля, одного за другим отправляют на Восток, в печи Аушвица, то финал «Поезда жизни» - открыт. И гостям вечера так до конца и не ясно – удалось ли обитателям местечка уехать на этом фантомном поезде и скрыться от нацистов, спастись, или все они погибли в огне Холокоста.
Не секрет, что режиссеры кино и театра все чаще стали обращаться к этой страшной теме, ведь только так мы можем сохранить нашу историческую память, зафиксировав все документальные факты злодеяний нацистов. Метод личных историй, который Зальцман применила в "Поезде жизни", Российский Центр «Холокост», уже более тридцати лет занимающийся сохранением памяти о Холокосте, успешно перенес на подготовку учебных пособий, поэтому, в 2004 году, в образовательный стандарт российских школ вошёл термин «Холокост», и любой современный учебник для мальчиков и девочек содержит небольшую, дозированную информацию о Холокосте, чего, к сожалению, не было прежде. Сотрудники Центра «Холокост» предлагают знакомить современных ребят с судьбами их сверстников - детей войны, вместе с учителями читать военные письма, дневники.
Лично я давно работаю с темой Холокоста, выпустила на эту болезненную тему большое число интервью и знаю по воспоминаниям моих собеседников, что однажды, самая настоящая группа женщин, молодых мам, из числа эвакуированных со своим чадом, с началом Великой Отечественной войны, действительно скинулась и "купила" поезд, а точнее — место в вагоне, вместе с услугами машиниста, чтобы, наконец, уехать из Средней Азии, в более привычные и благополучные регионы бывшего СССР. По этой причине, возможно, этот самый спасительный поезд жизни мог бы вполне стать реальным, сберегающим жизни, транспортом, символом спасения от гибели, и ничего фантомного и фантазийного тут бы не было. Просто тогда, жителям местечка самым важным было бы - успеть выехать из опасных мест до прихода германских войск.
За время премьеры мной овладевали самые разные эмоции: грусть, слезы, смех, улыбка, сострадание и сочувствие к жителям штетла, глубокое переживание за их судьбы, ненависть к преступному гитлеровскому режиму, унесшему столько невинных жизней, размышления о том, как люди вообще могли допустить такое на своем веку?!
И наверное, правильно, что у этого самобытного действа — не было антракта, после которого зрителям пришлось бы действительно тяжело возвращаться в эту особую, уникальную реальность, созданную драматургом. Обязательно сходите в театр «Шалом» и посмотрите «Поезд жизни»! Даже если вы не любите зрелища на исторические темы, благодаря фееричному, постоянно фонтанирующему национальному юмору, которым наполнен спектакль, он точно придется вам по душе.
Фото Марка Еленцова
Что такое «еврейская литература»?
Еврейская литература часто имеет дело с мирскими ситуациями, с обыденными элементами из жизни реальных людей
Симон Маасслитератор, живущий в Германии, пишет на различные темы в области политики, религии и литературы
Что такое еврейская литература? Этот вопрос поднимался уже много раз, и на него давались ответы разной степени обоснованности.
Еще в 1903 году некий С. Леви попытался доказать, что термин «еврейская литература» сам по себе неуместен. Указав на некоторые проблемы (как он их видел) с определением «английской» литературы, Леви заявил, что «язык, на котором осуществляется творчество, является единственным и важнейшим критерием в любом определении национальной принадлежности литературы». Таким образом, заключил он, имеет смысл говорить о «ивритской литературе», но не о «еврейской [jewish] литературе».
Рецензенты отнеслись к рассуждениям Леви неоднозначно. В. Бахер возразил, что даже некоторые части Библии были написаны на арамейском, а не на иврите. А. Вольф добавил:
«Когда, кроме того, г-н Леви расширяет значение термина "ивритская литература", чтобы включить в него литературу на идише, он совершенно не последователен. Становится ли идиш ивритом, даже если печатается ивритскими буквами? Становится ли немецкая литература латинской, если она напечатана латинскими буквами? А ведь латинских слов в немецком, английском и т.д., вероятно, не меньше, чем ивритских слов в идише».
В целом, кажется, что пристрастие Леви к четким, ясным определениям привело его к необоснованному отказу от понятия «еврейская литература» как слишком расплывчатого. Как рассуждает Вольф, нет ничего плохого в том, чтобы говорить о «еврейской литературе» в одном контексте и о «литературе на иврите» в другом; оба понятия имеют право на жизнь.
Тем не менее, точка зрения Леви понятна. Многие интеллектуалы пытались найти какие-либо объединяющие темы в огромной вселенной еврейской литературы. Возникает вопрос, есть ли у еврейской литературы какая-то особая душа.
В последние годы некоторые авторы утверждают, что главной отличительной чертой еврейской литературы является то, что она написана с позиции стороннего наблюдателя. В ней есть элемент «отчуждения»; она описывает социальные условия с точки зрения того, кто не вписывается в них. Это, конечно, объясняет, почему многие советские евреи проявляли такую любовь к научной фантастике, как утверждают Элана Гомель и Хана Вирт-Нешер. Однако евреи в Израиле не являются аутсайдерами в той же мере, в какой они были в СССР. Гомель и Вирт-Нешер рассматривают это различие, отмечая, что израильтяне не советского происхождения действительно не питают особой любви к научной фантастике. И все же, говорят они, евреи Израиля ошибаются, не считая себя аутсайдерами. По их мнению, «укорененность» — еще одно заблуждение, фантом очередной еврейской утопии. Внутри Израиля мы можем быть «не другими», но сам Израиль не является «таким же, как все».
Это в какой-то степени убедительно, но только в какой-то. Даже если это правда, может наступить время, когда это перестанет быть правдой. И что тогда будет отличать еврейскую литературу от других традиций? Элемент «отчуждения» по сути своей негативен и косвенен; он проистекает из того, что человек не похож на свое окружение. Он опасно близок к умонастроению, которое Алан Миттлман критиковал у евреев-мультикультуралистов: «Левые евреи-мультикультуралисты хотели бы связать еврея с каждым маргинальным и бесправным "другим" ценой того, чтобы не осталось ничего, кроме какой-то неуловимой "инаковости"».
Итак, давайте определим некоторые положительные черты еврейской литературы. Несмотря на то, что Илан Ставанс относится к тем, кто в основном подчеркивает взгляд со стороны, он все же выделяет одну такую положительную черту. Ставанс пишет, что мирская еврейская литература «озабочена не божественным откровением, как Тора и Талмуд, а грубым проявлением человеческих слабостей». В этом есть большая доля правды, поскольку человеческие слабости действительно являются одной из главных тем еврейской художественной литературы. Яркий пример — роман Питера Бигла «Последний единорог». Было бы преуменьшением сказать, что его главная тема — смертность; книга навязчиво фокусируется на старении, на смерти и ее неизбежности, на телесном разложении, на страхе смерти, на временности, на забвении. Хорошо, что Бигл пишет мастерски, иначе такое депрессивное произведение никогда бы не завоевало популярности. Рассмотрим типичный отрывок:
«Единорог сказал: "Я остаюсь самим собой. Это тело умирает. Я чувствую, как оно гниет вокруг меня. Как может быть реальным то, что умирает? Как может быть по-настоящему прекрасным?" Молли Грю снова накинула на плечи плащ мага, но не из скромности и не для приличия, а из странной жалости, как будто для того, чтобы не видеть себя».
Есть даже что-то комичное в том, что книга сосредоточена на смертности в свете биографии ее автора. Книга «Последний единорог» была опубликована в 1968 году, всего через четырнадцать лет после выхода «Властелина колец». И все же, пятьдесят шесть лет спустя, Питер Бигл все еще жив. Согласно Википедии, ему сейчас восемьдесят пять лет. Но если бы вы только читали этот роман, то могли бы предположить, что ему было около восьмидесяти пяти, когда он его написал.
С этим связан следующий момент. По сравнению с христианством, еврейская религиозная традиция исторически проявляла меньшую склонность принижать значение физического существования человека в пользу чисто духовного. Параллельно с этим еврейская литература, как правило, предпочитает изображать своих персонажей ущербными в биологическом смысле существами.
Исаак Башевис Зингер, судя по тому, что я читал из его произведений, перебарщивает с этим до абсурда. Его рассказы часто оказываются отвратительно плотскими, иногда до степени телесного ужаса, а персонажи выглядят скорее хаотичными мешками с химикатами, чем существами, наделенными разумом. С другой стороны, Исаак Бабель, с его вдохновленным Мопассаном цинизмом и фокусом на описании без каких-либо ценностей, фокусируется на телесном ровно настолько, чтобы добавить яркости своим сценам и подчеркнуть природу людей как несовершенных биологических организмов. К счастью, он не так циничен и уныл, как его французская модель. Если работы Мопассана пропитаны шопенгауэрианским пессимизмом, то взгляды Бабеля более солнечны. В конце концов, его персонажи обладают достаточной рациональностью и порядочностью, чтобы уравновесить свои недостатки, предубеждения и мелкий эгоизм. (Даже его знаменитый бандит Беня Крик предстает в образе благородного разбойника). Конечно, недостаткам уделяется больше внимания, чем достоинствам, но Бабель использует это отчасти для комедийного эффекта.
Третья часть фэнтези-серии «Сверкающие мечи!» представляет собой особенно печальный пример чрезмерно плотского писания еврейского автора в стиле Исаака Башевиса Зингера. Сексуальная распущенность бабников — довольно распространенный фэнтезийный прием, но в этой серии интересно наблюдать за тем, как по-разному используют его авторы. В романе Фрица Лейбера «Морозный монстр» она подчеркивает мужественность и мачизм главного героя. В романе Л. Спрэга де Кампа «Два ярда дракона» он используется для достижения комедийного эффекта. Но в романе Авраама Дэвидсона «Караван в Иллиэль» его цель, похоже, — повергнуть читателя в уныние. Малопривлекательная продавщица фруктов ради разнообразия продает себя главному герою, и весь этот опыт кажется скорее отчаянным бегством от реальности, нежели чем-то приятным. Конечно, можно предположить, что именно так и было бы в реальной жизни. Но зачем это писать?
(Дэвидсон также слишком подчеркивает человеческую слабость. История вовсе не направляется главным героем, с ним просто происходят события.)
Вывод, полагаю, таков: изображение человеческих персонажей как глубоко органичных существ имеет свои преимущества, когда это делает такой мастер своего дела, как Исаак Бабель, но не стоит переусердствовать. Если это не дополняется признанием рациональной, моральной стороны человеческой природы, то в итоге искажает реальность сильнее, чем если бы мы пренебрегли биологической природой человека. В крайнем случае это приводит к деградации человечества.
Помимо готовности говорить о людях в органических терминах, еврейская литература часто имеет дело с мирскими ситуациями, с обыденными элементами из жизни реальных людей. Непримечательное наделяется достоинством литературной обработки. За пределами литературы это сделал художник-еврей Макс Либерман со своим табло «Женщины, ощипывающие гусей», а также другими картинами с прозаическими, сельскими сюжетами, которые «поначалу были осмеяны». Не помню точно, кто (возможно, Макс Вебер), но кто-то отметил, что отличительной чертой иудаизма является возвышение простых, повседневных действий до религиозного значения. Это, как мне кажется, нашло отражение в еврейском искусстве.
Я считаю, что отличительные черты еврейской литературы можно понять, изучив, как она реагирует на трудности. Один из способов — смаковать переживания, с которыми сталкиваешься мгновение за мгновением, извлекая из них интеллектуальную, духовную или художественную ценность. В своем очерке «Одесса» Бабель отвечает на мнение, что Одесса — такой же город, как и все остальные:
«Так-то так, и пристрастен я, действительно, и может быть, намеренно, но, parole d'honneur [честное слово], в нем что-то есть. И это что-то подслушает настоящий человек и скажет, что жизнь печальна, однообразна — все это верно, — но все же, quand meme et malgre tout [тем не менее и несмотря ни на что] необыкновенно, необыкновенно интересна».
Еще одно средство - юмор. Например, смех над страшными ситуациями — постоянная тема в поэзии Игоря Губермана. Фактически почти все темы, обсуждаемые в этом эссе, занимают видное место в его творчестве. Губерман также является примером другого еврейского ответа на трагедию, который заключается в том, чтобы найти какую-то цель, пусть даже незначительную, в страдании. Эта цель часто бывает межличностной. Согласно Электронной еврейской энциклопедии, Губерман был заключен в тюрьму на пять лет по сфабрикованному обвинению. В одном из стихотворений он описывает свой выход из камеры. Неясно, освобождают ли его или просто переводят. В любом случае, прощальные слова его сокамерника запомнились:
«Послушай, – сказал мне, – сидел ты не даром, не так одиноко мне было сидеть».
Как я уже отмечал в другом месте, в еврейской традиции не принято пытаться минимизировать эмоции, как это делают стоики.
Таковы некоторые типичные черты еврейской литературы. Сами по себе они не хороши и не плохи. Это зависит от их исполнения. Правда, я не очень подробно обосновал свои утверждения. Для этого мне пришлось бы привести еще много примеров тех качеств, которые я здесь описал. Приведенные мною примеры были скорее иллюстрацией, чем обоснованием. Я описал свои субъективные впечатления о том, какие черты обычно встречаются в еврейской художественной литературе. Вы либо соглашаетесь, либо нет.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда