Нетаньяху, правительство Израиля и рост антисемитизма
Различие между тремя ранее отдельными категориями — правительством Израиля, Государством Израиль и еврейским народом — становится все более размытым
Офер Хенсотрудник Института исследований диаспоры Тель-Авивского университета и Института Лео Бека в Иерусалиме
После 7 октября 2023 года антисемитизм резко возрос, и это хорошо задокументировано по всему миру. От университетских кампусов в США до улиц Лондона, Парижа и Берлина резко увеличилось количество антиеврейских инцидентов — как в интернете, так и в реальной жизни. В Израиле эти события обычно объясняются внешними факторами: подстрекательством Катара, исламистской радикализацией или поляризующей динамикой социальных сетей. Однако, сосредоточившись только на этих причинах, мы упускаем из виду важнейший аспект: вклад нынешнего правительства Израиля в условия, при которых законная критика израильской политики неоднократно скатывается к этническим обобщениям в отношении евреев.
Это не означает, что правительство создает антисемитизм из ничего. Антисемитизм существовал задолго до этой администрации — и даже до самого Государства Израиль. Тем не менее, риторика и политика нынешнего правительства способствуют созданию контекста, в котором переход от политической критики к этнической подозрительности заметно облегчается. Этот вклад действует на двух уровнях: размывание границ между Государством Израиль и еврейским народом, а также то, как сам Биньямин Нетаньяху воспринимается на международной арене — особенно в американском политическом дискурсе.
Первый уровень — риторический. В последние месяцы высокопоставленные министры неоднократно представляли конфликт в этнорелигиозном, а не строго политическом ключе. Публичные заявления, легитимизирующие вред, причиненный гражданскому населению Газы, состоящие в том, что «нет мирных жителей, не вовлеченных в конфликт», призывы к «поощрению миграции» как решению проблемы и открытая поддержка еврейских поселений в Газе не ограничиваются границами Израиля. Их цитируют, переводят и распространяют по всему миру — где они воспринимаются как официальные заявления государства, которое открыто определяет себя как национальное государство еврейского народа.
В результате различие между тремя ранее отдельными категориями — правительством Израиля, Государством Израиль и еврейским народом — становится все более размытым. Когда военные действия изображаются как экзистенциальная необходимость «еврейского государства», в глазах международных наблюдателей они перестают выглядеть как суверенное решение одного правительства и начинают напоминать выражение коллективного еврейского намерения. Переход от «Израиль поступает так» к «евреи поступают так» не обязательно является следствием сознательной враждебности. Но он становится почти естественным риторическим сдвигом, когда само государство говорит так, как будто оно воплощает более широкую этническую идентичность.
Второй уровень касается того, как Израиль воспринимается в Соединенных Штатах — не просто как союзник, а все чаще как внутриполитическая проблема. За последнее десятилетие, и особенно после войны в Газе, Нетаньяху стал объектом пристального внимания в американской политике. На прогрессивном левом фланге его часто изображают как человека, систематически нарушающего права человека; на изоляционистском правом фланге усиливаются опасения, что «автоматическая» поддержка Израиля со стороны США рискует втянуть Вашингтон в региональные конфликты, не отвечающие американским интересам.
Комментаторы, такие как Такер Карлсон, обострили эту критику, превратив ее в аргумент о том, что отношения между США и Израилем могут поставить под угрозу стратегическую автономию Америки. Такие утверждения часто формулируются как опасения, что внешняя политика США формируется внешними интересами или внутриполитическим давлением. Этот аргумент может быть обоснованным в рамках геостратегической дискуссии. Но когда антисемитизм сливается с глубокой личной идентификацией между Израилем и его лидером — и когда этот лидер позиционирует себя как действующий от имени всего еврейского народа — он может начать перекликаться с опасными многовековыми стереотипами о «еврейском влиянии» или «двойной лояльности». В этой риторической цепочке критика израильской политики может перерасти в подозрение в произраильском влиянии, а оттуда — в подозрение в отношении американских евреев как политического коллектива.
Эти две динамики — размывание границы между государством и народом и персонализация Израиля в американской политике — сами по себе не создают антисемитизм. Но они меняют условия, в которых он проявляется. Они увеличивают вероятность того, что политическая критика примет этническую форму и позволит антиеврейскому дискурсу вновь появиться под прикрытием моральных или стратегических аргументов.
Это не просто проблема пиара — это первостепенная политическая проблема. Правительство, высокопоставленные чиновники которого неоднократно представляют свои действия как борьбу за еврейскую идентичность, а не за государственный суверенитет, и которое настаивает на том, что этнический характер государства должен определять политику, не может удивляться, когда его действия за рубежом воспринимаются как действия евреев в глобальном масштабе. Когда политика представляется как экзистенциальный императив «еврейского народа», различие между государственной политикой и этнической идентичностью становится опасно хрупким.
Современный антисемитизм опирается на множество источников. Тем не менее, трудно игнорировать тот факт, что риторическая и политическая позиция нынешнего правительства Израиля способствует (пусть и непреднамеренно) созданию среды, в которой критика государства легко переводится в подозрение к евреям. Когда израильское правительство неоднократно подчеркивает свою еврейскую принадлежность — посредством политических лозунгов, правовых рамок, таких как Закон о национальном государстве, или политики, которая выдвигает на первый план этническую идентичность, — оно размывает грань между государственной политикой и этнической принадлежностью. Когда эта линия рушится, последствия выходят за рамки имиджа: правительство, которое говорит так, будто представляет еврейский народ, должно также принять на себя ответственность за риск того, что каждый еврей, где бы он ни находился, может быть воспринят как агент его политики.
Times of Israel, перевод Якова Скворцова
Бенджамин Дизраэли когда-то поддержал британскую монархию. Современную, возможно, уже не восстановишь
Сегодняшний кризис в Букингемском дворце создал проблемы, которые не смог бы решить даже первый еврей на посту премьер-министра
Весьма забавно, что кризис, с которым столкнулась британская монархия, вызванный связями бывшего принца Эндрю с Джеффри Эпштейном, совпал со 145-й годовщиной смерти человека, отчасти ответственного за то, что этот институт дожил до наших дней: Бенджамина Дизраэли.
На самом деле, Дизраэли не только преобразил монархию, но и, будучи первым (и единственным) евреем, занимавшим пост премьер-министра Великобритании, превратил своё происхождение из политического недостатка в преимущество. И он достиг и того, и другого, привнеся «поэзию, романтику и рыцарство» в жизнь человека, произнесшего эти слова, королевы Виктории. Настолько, что после его смерти в 1881 году она призналась: «Я потеряла так много дорогих и ценных друзей, но ни одна из этих утрат не будет ощущаться так остро».
Неплохие прощальные слова для простолюдина, чье вероисповедание до второй половины века не позволило бы ему ему занимать политические должности или учиться в Оксфорде и Кембридже.
Именно поэтому юный Дизраэли был крещен в англиканской церкви. Его отец, видный литератор, считал, что это облегчит сыну адаптацию в обществе. Он и представить себе не мог, как далеко это зайдет.
С двадцати с небольшим лет Дизраэли начал писать невероятно романтические (и саморекламные) романы, в нескольких из которых главным героем был блестящий и, предсказуемо, загадочный персонаж по имени Сидония, который, как и его (возможно, ошибочно) создатель, гордился своим сефардским происхождением. Дизраэли использует Сидонию, чтобы вывернуть наизнанку расовые предрассудки той эпохи, продемонстрировать древнюю цивилизацию своей расы, в то время как предки британской аристократии все еще были «балтийскими пиратами» и «татуированными дикарями».
Аналогично, когда ирландский политик Дэниел О’Коннелл допустил антисемитское оскорбление в адрес двадцатилетнего Дизраэли, последний — в манере, достойной Сидонии, — заявил: «Да, я еврей. И если предки этих почтенных господ были жестокими дикарями на неизвестном острове, то мои были священниками в храме Соломона». Затем он вызвал О’Коннелла на дуэль, которая, к счастью, была пресечена полицией.
С тем же алхимическим гением, который превратил разделяемый тогдашним обществом предрассудок об убожестве еврейства в золото расового превосходства, Дизраэли начал свою политическую карьеру, став, что весьма примечательно, лидером консерваторов-тори, а не либеральных вигов. Он убедил членов своей партии, в основном знатных и недалеких, поддержать как политические реформы — тори провели через парламент Второй закон о реформе 1867 года, который значительно расширил избирательные права, — так и прогрессивные социальные и экономические реформы во время своего второго срока на посту премьер-министра.
Но самым выдающимся достижением Дизраэли были не политические или социальные реформы, а переосмысление монархии. Это было, в буквальном смысле, впечатляюще, и главной героиней стала женщина, известная теперь как Виндзорская вдова. После преждевременной смерти любимого мужа, принца Альберта, потрясенная Виктория отошла от общественной жизни и обратилась к внутреннему миру. Скорбящая и всегда одетая в черное, она игнорировала свои церемониальные обязанности, часто находя убежище в далекой Шотландии, в своем поместье Балморал.
Подобно нынешнему кризису британской короны, республиканские голоса в парламенте начали ставить под сомнение целесообразность выделения на монархию огромных сумм, а простые люди на улицах не боялись высмеивать королеву. На табличке, прикрепленной к воротам Букингемского дворца, один острослов написал: «Эти помещения сдаются в аренду или продаются, поскольку покойный владелец ушел из бизнеса». Британскому народу все больше казалось, что они платят пожизненную подписку на шоу, которое навсегда закрылось.
В результате, когда Дизраэли достиг «вершины славы», став премьер-министром в 1868 году, его главной заботой стало укрепление связей с монархом. Как он признался поэту Мэтью Арнольду: «Всем нравится лесть; а когда дело касается королевской семьи, нужно щедро её лелеять».
Новый премьер-министр сдержал своё слово. Как он написал в своём первом послании королеве: «Господин Дизраэли, смиренно исполняя свой долг перед Вашим Величеством, осмеливается выразить свою признательность Вашему Величеству за Его милостивую доброту и за высокую честь, которую Ваше Величество соизволило ему оказать. Он может выразить только преданность».
Пораженная такими признаниями в преданности, Виктория описывала нового премьер-министра как «своего доброго, хорошего, внимательного друга». Она предоставляла своему другу беспрецедентные привилегии, такие как места в первом ряду для него и его жены на свадьбе принца Уэльского, и, что еще более шокирующе, разрешение сидеть во время их частых частных аудиенций, хотя он настаивал на стоянии.
Дизраэли продолжал всячески подчеркивать свою преданность на протяжении их отношений. «Если Ваше Величество больно, — писал он в третьем лице во время политического кризиса, — он уверен, что сам выйдет из строя. Все, по сути, зависит от Вашего Величества».
«Он живет для Нее, — продолжал он, — работает только для Нее, и без Нее все потеряно».
Пожалуй, даже слово «чрезмерно» не описывает лесть Дизраэли. Но вот что важно: его беседы и переписка с Викторией, хотя и были чрезмерными, были также искренними. Он был впечатлен ее характером и способностью представлять нацию. Он считал, что будущее Великобритании зависит от яркой и заметной монархии, в которой Виктория, конечно же, будет играть главную роль.
Глубоко тронутая вниманием Дизраэли, королева вышла из своей скорлупы скорби. «После долгой тоски по утрате, — писал Литтон Страчи в своей биографии Виктории, — она расцвела в лучах преданности Дизраэли, словно цветок на солнце». Постепенно эта трансформация стала носить не только личный и эмоциональный, но и политический и церемониальный характер.
На самом деле, Дизраэли не делал различий между личным и политическим. Императорское достоинство и зрелищность работали на один результат. В 1876 году это убеждение привело его, с радостным участием королевы, к принятию парламентом закона, который даровал Виктории титул императрицы Индии. Вместо того чтобы приостановить свои церемониальные амбиции в годы после смерти Дизраэли, Виктория удвоила усилия, следуя примеру своего наставника. Она организовала празднование своего золотого юбилея в 1887 году, а затем и бриллиантового.
Памятуя обо всем этом, праправнучка Виктории продолжила традицию с ошеломляющим успехом, не только отпраздновав первые два юбилея, но и добавив платиновый юбилей в 2022 году, незадолго до смерти. И все же за этим триумфом вскоре последовала смерть Елизаветы и ослабление, если не гибель монархии, отчасти благодаря отвратительным выходкам Эндрю.
«Судьба человека, — как однажды заметил Дизраэли, — это его собственный характер». Но теперь судьба той самой монархии, которую Дизраэли помог построить, висит на волоске — такой поворот событий, возможно, даже ему не под силу.
Forward, перевод Ильи Амигуда