О роли хумуса в арабо-израильском конфликте
Связь между евреями и их родиной отражается в генах, истории и в сердцах еврейских поэтов
В феврале этого года газета Washington Post опубликовала статью с обвинениями против израильской еды, написанную Ремой Кассис, палестинской писательницей, гастрономическим обозревателем. Кассис не возражала против вкуса, текстуры или аромата израильской еды, она против самой идеи, что израильская еда существует. Ее статья — яркий пример странной продовольственной борьбы против Израиля. И это далеко не первый случай.
Несколько лет назад телеведущая Рэйчел Рэй написала о своем «израильском ночном» ужине из хумуса, баклажанов и других ближневосточных спецификаций. Джеймс Зогби ответил: «Черт возьми. Это культурный #геноцид. Это не # израильская еда».
В 2017 году, когда Конан О'Брайен описал шакшуку, к нему обратились антиизраильские активисты, утверждавшие, что это палестинское, а не еврейское блюдо.
Кассис пишет: «Мне, как и многим палестинцам, трудно принять термин “израильская кухня”. Я не против культурного разнообразия и слияния. Я знаю, что национальная кухня страны является побочным продуктом эволюции и распространения. Но культурная диффузия отличается от культурного присвоения. Диффузия — результат того, что люди разных культур живут бок о бок и учатся друг у друга. Культурное присвоение зависит от эксплуатации и последующего стирания, за которым следует отрицание этих действий. Еда — выражение истории, культуры, традиций. Таким образом, представление блюд палестинского происхождения в качестве "израильских" не только отрицает вклад палестинцев в израильскую кухню, но и стирает нашу историю. Израильская еда плоха потому, что плохи израильтяне».
В ее комментариях есть некоторое лукавство. Кассис цитирует “многих израильских ученых и писателей в области продовольствия”, они отдают должное палестинской пище — это подрывает ее главный аргумент о гнусном израильском присвоении.
Делигитимация израильской кухни является предсказуемым результатом более широкой кампании по очернению Израиля и его граждан. Так, студент Кентского университета написал: «Израильская еда — это кровь палестинского народа». Позже он возглавил студенческое движение за справедливость в Палестине. Это современное повторение «кровавого навета».
Хотя язык студента звучит более экстремально, чем написанное Кассис, она тем не менее подразумевает, что евреи вернулись на Родину предков и украли палестинскую землю и пищу.
Помимо нездоровой ярости, которая часто сопровождает такие выпады, очевидно, что это вопрос географии. Хумус издавна является распространенным блюдом в Ливане, Сирии, Египте и Израиле. Евреи ели и делали хумус так долго, как никто другой на Ближнем Востоке. Самый ранний рецепт хумуса был опубликован в 13 веке, его авторы — евреи. Тем, кто осуждает израильский хумус, мы можем с уверенностью заявить, что евреи и хумус действительно земляки.
В своей статье Кассис ловко уклоняется от этой общеизвестной информации, утверждая, что евреи, проживавшие в арабских странах (мизрахи), не должны ассоциироваться с ближневосточной едой. Она отрицает историю 100 тысяч египетских, сирийских и ливанских евреев. Как бы некоторые ни старались стереть Израиль с карт Ближнего Востока, евреи жили на территории Израиля даже в течение 2000 лет изгнания. А еврейская история в Леванте, похоже, являются неудобным напоминанием о том, что евреи были частью «арабского мира» даже дольше, чем этот мир был арабским.
Предыдущие названия Израиля, такие как Палестина, как правило, не имеют никакого смысла за столом. Можно смело заказывать тайское вместо сиамского, эфиопское вместо абиссинского и корейское вместо самханского. И нет ничего плохого в том, чтобы называть региональные блюда, распространенные в пределах границ Государства Израиль, израильской едой.
На этом история должна закончиться. Но борцы за «продовольственную справедливость» выдвигают еще одно возражение: евреи не являются наследниками этой земли. Это заявление смехотворно и равносильно переписыванию истории. Большая часть арабоязычного населения страны использует слово «Израиль» или «израильтянин» при самоидентификации. Согласно опросу социолога Сэмми Смооха (2019), 27% арабских граждан Израиля (около 500 000) называют себя израильскими арабами, израильскими палестинцами или израильтянами.
Смысл странного протеста состоит в том, чтобы доказать: евреи чужаки в этом регионе.
Главная цель критиков-антисемитов, нападающих на израильскую кухню — это не прошлое евреев Ливана или Ирака. Их цель — доказать отсутствие связи евреев со Святой Землей.
Поэтому Джеймсу Зогби и Асаду Абухалилу больно слышать, что хумус был не только пищей евреев арабских стран, которые вернулись в Израиль в прошлом веке, но и главным блюдом цепи поколений евреев, которые никогда не покидали родину в течение 2000 лет, несмотря на резню за резней и изгнание за изгнанием.
В сокращенной версии истории мы узнаем, что евреи жили в Израиле тысячи лет, были изгнаны, жили в изгнании еще 2000 лет, а затем вернулись. Это не совсем так: насколько это было возможно, евреи цеплялись за родину точно так же, как любой народ цеплялся за землю своих предков и святые места.
2600 лет назад вавилоняне завоевали Израиль и изгнали евреев, большая часть еврейской общины осталась. Несколько веков спустя евреи пережили завоевание Александра Македонского, затем произошло восстание Маккавеев против иностранных правителей и навязанной ими культуры. Евреи оставались в Израиле и восставали еще дважды против последующих римских захватчиков.
Изгнание евреев открыло книгу о еврейской жизни в Европе, но не закрыло книгу о еврейской жизни в Израиле. В течение столетий после римского завоевания еврейские общины процветали в северном Израиле и восставали в 351 году и 572 году, в 613 году они отбились от византийцев. Затем в Израиль пришли армии Мухаммеда, тысячи евреев все еще жили там. В X веке арабский географ писал об их процветании в Иерусалиме: «Везде христиане и евреи имеют превосходство». Примерно в 1000 году в письмах египетских евреев упоминались еврейские города, усеивающие Израиль. Жители этих городов объединились с мусульманами для борьбы с крестоносцами.
Восстания сопровождалось массовыми убийствами, но выжившие оставались.
Между тем, евреи галута возвращались. Например, знаменитый поэт Иегуда Галеви прибыл в Израиль из Испании в 1141 году. В 16 столетии многие каббалисты переехали из Испании в Цфат. В 18 веке арабский лидер Захир аль-Омар приветствовал евреев, вернувшихся в Тверию. А через 100 лет евреи вновь стали самой многочисленной конфессией Иерусалима, города, из которого они были изгнаны много веков назад.
Средневековая Палестина не была еврейским центром. Большинство евреев жили в изгнании в разных странах, а оставшиеся на Святой Земле евреи истреблялись в течение большей части второго тысячелетия.
Сегодня в Израиле самая большая концентрация евреев в мире. Они не «колонисты», а коренное население, которое постоянно поддерживало связь с землей на протяжении тысячелетий изгнания. Свидетельствами этой связи изобилуют иудейские обряды: все поколения евреи молятся в сторону Иерусалима. Сам город множество раз упоминается в еврейской Библии и молитвенниках. Иудеи до сих пор отмечают три древних праздника, во время которых заповедано совершать паломничество в Иерусалим.
Знание и память, о том, что Земля Израиля — это еврейский дом, оставались с евреями на протяжении всей истории. В 1945 году президент Трумэн направил посланника к пережившим Холокост. Посланник доложил, что евреи «хотят быть эвакуированы в Палестину, так же как другие национальные группы хотят вернуться в свои страны».
Сегодня по результатам опросов большинство евреев США считают, что государство Израиль жизненно важно для будущего еврейского народа. 93% британских евреев говорят, что Израиль играет определенную роль в их идентификации.
Связь между евреями и их родиной отражается в генах, истории и в сердцах еврейских поэтов, которые мечтали о возвращении на родную Святую Землю.
Критики Израиля могут продолжать стучать по столу, но Израиль останется на карте, он был есть и будет родиной всех евреев, а израильские города будут славиться своей кухней и своим хумусом!
Commentary, перевод Эфрат Шалем
Американский советский менталитет
Коллективная демонизация вторгается в нашу культуру
Именно так, с подзаголовком «Коллективная демонизация вторгается в нашу культуру» назвала свой опубликованный 16 июня 2020 года в Tabletmag текст Изабелла Табаровски.
Табаровски координирует американо-израильскую рабочую группу по России на Ближнем Востоке в The Kennan Institute – центре, созданном в 1974 году на базе Международного центра Вудро Вильсона для исследований СССР и постсоветских стран.
Российская интеллигенция любит цитировать Сергея Довлатова, который, как известно, перебрался в США в 1979 году: «Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов? Дзержинский? Ежов? Абакумов с Ягодой?»
Доносы писали простые советские люди, искренне верившие во врага в ближайшем своем окружении. Один из самых ярких примеров коллективной демонизации – когда Нобелевский комитет в 1958 году сообщил Борису Пастернаку, что он удостоен Нобелевской премии за напечатанный за границей роман «Доктор Живаго». Тут же он стал мишенью для массовой кампании очернения. Московское радио прокомментировало: «Присуждение Нобелевской премии за единственное среднего качества произведение – политический акт, направленный против советского государства». «Литературная газета» начала с заявления Союза писателей СССР об исключении Пастернака из Союза писателей за «действия, несовместимые со званием советского писателя» и редакционным примечанием «Единодушное осуждение».
Затем «Литературка» на странице «Гнев и возмущение: советские люди осуждают действия Б. Пастернака» опубликовала заметку «Голос московских писателей» и возмущенные письма якобы от читателей. Где они прочли роман, осталось неизвестным. Машинист экскаватора Васильцов: «Я не читал Пастернака. Но знаю: в литературе без лягушек лучше». Нефтяник Касимов из Баку: «Меня как рядового советского читателя глубоко возмутило политическое и моральное падение Б. Пастернака. Таким, как он, нет и не может быть места среди советских литераторов». Так родился мем на все века: «Не читал, но осуждаю». Пастернак был вынужден от Нобелевской премии отказаться.
Некоторые из величайших представителей советской культуры тоже становились объектами коллективных осуждений: Шостакович и Прокофьев, Ахматова и Бродский. Но коллективное осуждение применялось не только в адрес великих. Например, я живо помню 70-е годы: собрание в клинике, где работала мама, и свое потрясение от того, как симпатичные мне раньше врачи клеймили своего сотрудника, уезжавшего в Израиль.
«Система также требовала выражения коллективного осуждения и по различным политическим вопросам: махинации империализма и реакционных сил, израильская агрессия против мирных арабских государств, антисоветский международный сионистский заговор», – пишет Табаровски, – Это была часть обыденной жизни».
Вспомним бессмертное «Израильская военщина известна всему свету, как мать, – говорю, – и как женщина требую их к ответу».
Лично я искренне считала, что эта практика изжила себя полностью вместе с СССР. Но история это радикально опровергла, и Табаровски тоже уверена в обратном. Вспомним несчастного Харви Вайнштейна, Вуди Аллена, Романа Полански и движение Metoo.
«Твиттер используется как платформа для упражнений в единодушном осуждении, – пишет она. – Бесчисленные карьеры и жизни разрушаются, поскольку оскорбленные толпы обрушиваются на людей, чьи оплошности в социальных сетях или старое подростковое поведение подверглись публичному презрению и считаются с точки зрения сегодняшней этики непростительными.
Но только в последние пару недель сходство нашей нынешней культуры с советской практикой коллективного преследования увиделось мне с такой абсолютной ясностью. Именно конкретные действия объединившихся для очернения и уничтожения своих коллег журналистов напомнили мне ту ушедшую в прошлое грязную историю.
3 июня The New York Times опубликовала статью, которую многие сотрудники сочли оскорбительной. Автор, сенатор-республиканец Том Коттон, призвал ввести войска, чтобы обуздать насилие и мародерство, сопровождавшие акции протеста после смерти Джорджа Флойда. Газета немедленно открестилась от статьи Коттона в редакционной заметке, написанной в уничижительно-извинительном ключе. К осуждению немедленно и радостно присоединился пролетариат в Твиттере, которому доставило удовольствие помогать некогда величественной газете публично терять лицо. Целями стали опубликовавший статью редактор отдела общественного мнения NYT Джеймс Беннет и редактор Бэри Вайс.
Вайс не имела ничего общего с этой статьей. Однако 4 июня она опубликовала твит о внутренних разборках в NYT, характеризующий их как «гражданскую войну» между «проснувшимися» (молодыми) и либералами (40+). Война эта – «та же самая, что бушует в других изданиях и компаниях по всей стране. Динамика всегда одинакова».
Она приписала поведение «проснувшихся» мировоззрению, в котором «право людей чувствовать себя в эмоциональной и психологической безопасности превосходит то, что ранее считалось основными либеральными ценностями, такими как свобода слова».
Это было лишь личным мнением, но для коллег Вайс ее нелестное описание раскола выглядело как атака на коллектив. Хотя Вайс никого не назвала по имени, коллеги набросились на нее. Довольно скоро она стала трендом в Твиттере. По мере того, как ярость толпы набирала обороты, язык коллективного возмущения становился все более жестоким. Главный редактор The Daily Beast Голди Тейлор спросила, почему Вайс «все еще не выбили зубы» (комментарий удален). Обозреватель The Intercept Мехди Хасан высказал cвоим 880 тысячам подписчиков в Твиттере мнение, что было бы странно, если Вайс сохранит работу, так как «высмеяла» своих небелых коллег. В следующем твите Хасан пошел дальше, назвав защитников Вайс антирасистами – в сложившейся в стране ситуации угрозой достаточно мощной, чтобы их напугать и заставить отступиться.
По NYT покатились головы: Джеймс Беннет подал в отставку, а один из сотрудников потребовал уволить Вайс за то, что она оскорбила «всех наших иностранных корреспондентов, которые писали о гражданских войнах», хотя Вайс лишь использовала фразу «гражданская война» в качестве метафоры.
«Все мы, вышедшие из советской системы, несут шрамы от практики единодушного осуждения, – пишет Табаровски, – Как странно и разрушительно осознавать, что эти моральные испытания теперь снова перед нами в Америке».
Но в то время как политика в СССР была в целом определена властями, монстры, выполняющие сегодня единодушные ритуалы осуждения, не следуют указаниям сверху. Но это не уменьшает их возможностей оказывать давление.
Вы используете мантру «не читал, но не одобряю» не только для того, чтобы защитить себя от подозрений в выборе неправильного чтения, но и для того, чтобы выразить желание стать частью коллектива – независимо от того, какие разрушительные действия затем оказались в повестке дня коллектива. Вы отказались от индивидуальности, чтобы звучать в унисон с группой. И это понятно: слиться с толпой гораздо безопасней, чем стоять в грозу одному».