Почему всех репатриантов запишут в евреи?
Министр потребовал у Центрального статистического бюро Израиля прекратить учитывать репатриантов из стран бывшего СССР в разделе «другие»
По решению ЦСБ Израиля, всех репатриантов из бывшего СССР будут записывать евреями. Зачем? К чему это приведет? Как менялось содержание понятия «еврей» в разные эпохи?
Что произошло?
В Израиле сегодня бушует очередная волна эпидемии: счет заболевших ежедневно увеличивается на десятки тысяч, сотни классов закрыты на карантин, в больницах открывают новые «коронные» отделения… Возможно, именно поэтому недавняя новость о решении министра Элазара Штерна удостоилась гораздо меньшего внимания, чем если бы она была опубликована в «мирное время»: как сообщают СМИ, министр потребовал у Центрального статистического бюро Израиля прекратить учитывать репатриантов из стран бывшего СССР в разделе «другие», а присоединить их к графе «евреи». Его требование было удовлетворено.
Разумеется, запись статистического бюро не имеет никакой юридической силы – в частности, она совершенно ни к чему не обязывает Главный раввинат, в ведении которого находятся браки и разводы всех граждан-евреев. Так что можно не опасаться, что это решение приведет, к примеру, к смешанным бракам. Тем не менее, у многих оно может вызвать законное недоумение: с какого перепугу записывать в евреи всех репатриантов чохом, в том числе не имеющих к еврейству решительно никакого отношения (например, приехавших в Израиль вдов евреев)?
Как менялось понятие «Еврей» в разные эпохи и в разных странах
Прежде, чем ответить на этот вопрос, стоит сделать небольшой исторический экскурс. Галахическое определение, кого считать евреем, разумеется, является неизменным. Однако с точки зрения социологии, а во многих случаях и государственных законов, в понятие «еврей» в разные эпохи и в разных странах вкладывалось различное значение. Самым наглядным примером может служить история русского еврейства. До революции еврейство считалось, прежде всего, вероисповеданием: пока человек исповедовал иудаизм, он подпадал под действовавшие в империи особые еврейские законы (черта оседлости, процентная норма…); стоило ему креститься, как эти законы теряли над ним всякую власть. Однако после революции ситуация радикально изменилась: еврейство стало «национальностью» (то есть происхождением), тогда как вероисповедание отныне считалось личным делом. Поэтому ходил ли советский еврей в синагогу, в церковь или кружок научного атеизма – с точки зрения государства, да и общества, никакого значения это не имело.
Похожая ситуация была в нацистской Германии, где евреев объявили «расой». Соответственно, прозелиты (с точки зрения галахи – стопроцентные евреи) евреями не считались. Именно этой расовой политике обязаны своим спасением горские евреи, оказавшиеся на оккупированной немцами территории: местные жители смогли убедить нацистов, что это не «семиты», а одно из кавказских племен, некогда обратившихся в еврейскую веру. Аналогичный случай имел место в Литве, где раввины спасли караимов, засвидетельствовав перед оккупантами их несемитское происхождение.
Еврей как не араб
В свете сказанного выше зададим вопрос: кого считают евреями – не с точки зрения галахи, а, так сказать, по жизни – в сегодняшнем Израиле? Ответ достаточно прост: в глазах «среднего израильтянина» еврей – это не араб!
Поясним. Хотя арабы (и другие меньшинства: друзы, черкесы и т.д.) являются полноправными гражданами Израиля, на практике, в подавляющем большинстве, они живут в своем мире, параллельном еврейскому. Арабы используют в быту арабский, а не иврит; селятся в отдельных селениях и районах; отдают своих детей в арабоязычные школы… Разумеется, арабы и евреи не отделены друг от друга железным занавесом, однако речь идет о двух пусть и соприкасающихся, но отдельных реальностях.
А теперь вернемся к репатриантам. Независимо от того, является ли он евреем по галахе, евреем не по галахе или вообще неевреем – в какую из двух общностей он вольется, сойдя с трапа самолета и получив удостоверение нового репатрианта? Где он снимет квартиру, в еврейском районе или в арабской деревне? Какой язык пойдет учить – иврит или арабский? В какую школу отдаст детей – еврейскую или арабскую? Какие праздники он будет отмечать? И т.д.
Ответ на все эти вопросы очевиден. Иными словами, независимо от происхождения, новые репатрианты вливаются именно в еврейскую израильскую общность и становится ее частью. А со временем, по мере овладения ивритом и знакомства с местными реалиями, чем дальше, тем больше впитывают элементы еврейско-израильской идентичности.
Поэтому решение, предложенное Элазаром Штерном (кстати, религиозным евреем) просто отражает реальную ситуацию. Вполне очевидную всем, у кого есть глаза.
Разумеется, предложенный вариант никак не поможет решению главной проблемы еврейского израильского коллектива: присутствия в нем огромного количества людей, являющихся одновременно «своими» и «не своими». (В наиболее острой форме это касается детей, рожденных уже в Израиле, в том числе плохо или даже совсем не говорящих по-русски.) Но это – тема для отдельного разговора, далеко выходящего за рамки этой заметки.
Jeps.ru
«Лакричная пицца» Пола Томаса Андерсона: любовь с сыром и помидорами
Андерсон не превращает фильм в пожелтевшую открытку из прошлого только для своих
В прокат выходит «Лакричная пицца» Пола Томаса Андерсона — нежнейшая ностальгическая комедия о первой любви, действие которой разворачивается в Лос-Анджелесе 1970-х. Режиссер при этом, до сих пор никогда не отличавшийся особым добросердечием к своим героям, и здесь не утратил остроты взгляда.
Странное название картины, кажущееся совсем не связанным с ее содержанием (за два с небольшим часа экранного времени в кадре если и появится пицца, то уж, конечно, не из лакрицы),— как будто специальный код для посвященных, тех, кто понимает. «Лакричная пицца» — это сеть музыкальных магазинов (названная так из-за сходства виниловой пластинки с пиццей по форме и лакрицей по цвету) в Лос-Анджелесе и его пригородах, закрывшаяся в 1985 году, а до того, все 1970-е и половину 1980-х, бывшая местом паломничества местных подростков, включая Пола Томаса Андерсона, родившегося в этих краях в 1970 году. Эти магазины тоже ни разу не мелькнут в кадре, но отсылка к ним очень точно задает обстоятельства места и времени.
И все же Андерсон не превращает фильм в пожелтевшую открытку из прошлого только для своих — он распахивает широкоэкранное окно в долину Сан-Фернандо для всех желающих: как для тех, кто молод, влюблен и узнает себя в текстах любимых песен прямо сейчас, так и для тех, кто сохранил в душе это состояние.
Начинается все с классической завязки: парень встречает девушку и влюбляется в нее с первого взгляда. Впрочем, в паре Гэри Валентайна (17-летний дебютант Купер Хоффман, сын покойного Филипа Сеймура Хоффмана) и Аланы Кейн (тоже сыгравшая свою первую роль в кино Алана Хаим, солистка девичьей инди-рок-группы Haim) нет ничего классического. Да и какая из них пара? Он, к своим пятнадцати сделавший некоторую актерскую карьеру, снимаясь в рекламе и сериалах, ведет себя как состоявшийся голливудский профессионал — но за иногда чрезмерно развязной самонадеянностью, конечно, прекрасно видно подростка, совсем не уверенного, что мир примет его таким, какой он есть. Она лет на десять (ее настоящий возраст мы так и не узнаем) старше, но застряла в неопределенности: ни интересной работы, ни бойфренда, особенно такого, который устроил бы одновременно и саму девушку, и еврейских папу с мамой (их играют настоящие папа и мама Аланы Хаим, а ее сестер — ее настоящие сестры), ни понимания, что делать со своей жизнью дальше. Одно Алана знает точно: влюбленность 15-летнего школьника, пусть даже слишком взрослого для своих лет,— это совсем не то, что ей нужно. Но, может быть, знакомство с подающим надежды юным актером поможет вырваться из скучного пригорода? В конце концов, они же могут быть просто друзьями?
Со знакомства на школьной фотосессии, где он снимается для выпускного альбома, а она подрабатывает ассистенткой любящего распустить руки фотографа, начинается волшебное лето 1973-го.
Оно то растягивается почти до бесконечности, то спрессовывается в короткие энергичные эпизоды, между которыми проходят дни, недели, а может быть, всего пара часов.
Герои успеют вместе съездить в Нью-Йорк на съемки телешоу, откуда Алана вернется с более подходящим по возрасту ухажером (семейную проверку он не пройдет), а Гэри — с пониманием, что стал староват для детских ролей. Завести совместный бизнес — предприимчивый Гэри первым успеет оседлать моду на водяные кровати и примет Алану к себе на работу, но все пойдет не совсем так, как задумывалось. Организовать для Аланы кинопробы, которые закончатся катастрофически комичным знакомством со стареющей кинозвездой Джеком Холденом (Шон Пенн), условно срисованным с Уильяма Холдена, игравшего в фильмах Билли Уайлдера, Сидни Люмета и Сэма Пекинпа. Ощутить на себе нефтяной кризис, который надолго погрузит США в экономическую стагнацию, а героев познакомит с еще одним колоритным голливудским типом — продюсером, стилистом и бойфрендом Барбры Стрейзанд Джоном Питерсом (неузнаваемый Брэдли Купер). И даже поучаствовать в предвыборной кампании кандидата в мэры Лос-Анджелеса Джоэля Уэкса (Бенни Сэфди) — персонажа, тоже имеющего реального прототипа, а по фильму ставшего очередным неподходящим «приличным» женихом.
Все эти месяцы, пропитанные солнцем, музыкой (саундтрек к фильму написал Джонни Гринвуд, с которым Андерсон уже работал на четырех картинах, но в него вошло множество песен 1970-х) и свойственным юности ожиданием чего-то потрясающе прекрасного и удивительного за каждым поворотом, Алана и Гэри будут тянуться друг к другу, отстраняться и снова приближаться. Ссоры и примирения, дурацкие розыгрыши и разговоры о важном, поддержка друг друга, что бы ни случилось, и дыхание в телефонной трубке, которое расскажет больше, чем любые слова,— «Лакричная пицца», конечно, история взросления, но прежде всего это история любви. Как почти всегда у Пола Томаса Андерсона, любви «неправильной», не вписывающейся в общепринятые рамки, но оттого ничуть не менее настоящей.