Посланцы Святой Земли на Кавказе в 19 в.
В Дербенте назначили сборщиков — Иуду бен Исраэля, Шауля бен рабби Иермия и Нахума бен рабби Цемаха
Документально подтверждённые связи горских евреев с Эрец Исраэль восходят к началу XIX века. В этот период на Кавказ прибывали шалиахи — посланцы Святой Земли, тогда как представители горско-еврейских общин, в свою очередь, совершали паломничества или переселялись в Эрец Исраэль на постоянное жительство. Одним из проявлений этой устойчивой духовной и общинной связи являлась традиция материальной поддержки «четырёх святых городов» — Иерусалима, Хеврона, Тверии и Цфата. Примечательно, что по инициативе главного раввина Якова Ицхаки пожертвования распределялись в равных долях между ашкеназским и сефардским ишувами, что отражало стремление к поддержанию равновесия и единства между различными общинами Святой Земли.
Взаимоотношения горских евреев с исторической родиной можно примерно разделить на четыре этапа, о каждом из которых я буду рассказывать. Начало первого этапа связано со временем, о котором уже шла речь — когда на Кавказ стали прибывать мешулахим (посланцы) из Эрец Исраэль. Их приезд приносил дух Святой Земли, новые традиции и связи, постепенно вплетаясь в жизнь местных общин и оставляя след, который ощущался в каждом доме, в каждой семье.
Стремление переселиться в Эрец Исраэль было живым сердцем горских евреев Кавказа — оно питало их традиции, обряды и повседневность. Оно звучало в стихах, отзывалось в песнях и оживало на пасхальной трапезе. В минуты праздника произносились слова, полные веры и надежды: «Б-шана а-баа б-Йрушалаим» — «В следующем году в Иерусалиме». Эти слова, словно свет маяка в тумане, обещали: придёт Мессия, сын Давидов, и Всевышний соберёт весь народ из рассеянья, так, как когда-то в древности, возвращая его к корням, к дому, к вечной земле.
В свободное время члены общины собирались в доме, где звучали песни и псалмы, пронизанные надеждой на грядущее избавление и мечтой о далёкой Эрець-Исраэль, словно каждый звук приближал их к земле предков.
Далёкие мечты горских евреев постепенно приобретали конкретные очертания, когда их общины на Кавказе укрепляли связь с Эрец-Исраэль. Посланцы (мешулахим) и паломники, возвращавшиеся с Святой Земли, приносили с собой не только духовный опыт, но и живое дыхание священной земли, пробуждая в сердцах общин ощущение близости к тому месту, о котором мечтали и к которому стремились многие поколения.
Одним из наиболее наглядных проявлений связи горских евреев с Эрец-Исраэль была их материальная поддержка еврейских общин в так называемых «Четырех святых городах» — Иерусалиме, Хевроне, Тверии и Цфате, служившей мостом между их домом на Кавказе и Святой Землёй — живой нитью, что соединяла поколения и судьбы.
В начале XIX века из Цфата всё чаще отправлялись посланники — «ШАДАР» (арам. «Шлиха дераббанан», то есть «посланники наших наставников») к еврейским общинам Востока. Одним из таких посланников был Йшайа Давид Зеэв Ашкенази, который в 1810-х годах посетил горско-еврейские поселения на Кавказе.
Представьте себе маленькие деревушки, где еврейские семьи собирались в домах для молитвы и бесед. В один из таких домов вошёл шадар, принося с собой тревожные вести о тяжёлом положении в Цфате. Услышав его рассказы, габбаи — хранители общинных финансов и порядка — вместе с шадаром выбрали троих человек, которым предстояло организовать сбор пожертвований для Эрец-Исраэль.
Был составлен документ, в котором говорилось: жители горского селения Марага (Дагестан), как и все общины Израиля, «обязаны давать половину шекеля монетой русского царя, и мы это святое постановление исполним. Кто по милости Всевышнего удостоится выдать замуж девственницу или вдову, пусть принесёт за это пять монет царских, в знак покорности и верности законам Божьим. А кто удостоится совершить обрезание своему сыну, тот также исполнит свой долг, внеся пять монет царских».
В Дербенте назначили сборщиков — Иуду бен Исраэля, Шауля бен рабби Иермия и Нахума бен рабби Цемаха. Их миссия была ясна и важна: собрать деньги для посланцев Цфата и передать их, несмотря на трудности и возможные неполные сборы. Каждое монетное пожертвование было как маленький камень, который строил мост между родной землёй и святой землёй Цфата. В новолуние месяца Ияра (апрель–май) 5486 (1816) года они подписались под своим обязательством, давая слово истины и правды.
Этот священный документ был затем распространён по всем кавказским еврейским общинам, укрепляя связь с Эрец-Исраэль и напоминая о духовной и материальной ответственности каждой общины перед святой землёй.
Через пятьдесят лет, в 1866 году, другой посланник сефардской общины, Йосеф Бахар Шабтай, ступил по той же земле, где когда-то ходили сборщики. Он ощущал невидимую связь: история не исчезала — она шептала через века, оживая в руках людей, для которых святая земля была больше, чем место на карте, — она была домом души.
Во времена Кавказской войны (1803–1872) жизнь горских евреев была полна тревог: нападения горцев и постоянная опасность заставляли общины держаться вместе. Но даже в эти трудные годы связь с Святой землёй не прерывалась. В 1840 году на Кавказ приехал рав Нисим Яаков Михаэль из Хеврона. Он приносил новости из далёкой родины и собирал средства для еврейского ишува (буквально, «заселенное место», «население», также «заселение», собирательное название еврейского населения Эрец-Исраэль.Бытовало главным образом до создания Государство Израиль) в Эрець-Исраэль. Люди встречали его с уважением и вниманием, охотно делились тем, что могли, — кто монетой, кто скромным подарком. После окончания войны такие поездки стали происходить всё чаще, укрепляя надежду и духовную связь горских евреев со своей исторической родиной, словно невидимые нити связывая их с далеким, но дорогим сердцу Эрець-Исраэль.
Посланники из Эрець-Исраэль приезжали на Кавказ не только за пожертвованиями. Их главной целью было помогать местным евреям правильно соблюдать заповеди. Особенно они следили за шхитой — ритуальным убоем скота и птицы, который должен выполняться строго по законам Галахи. Они замечали, что в некоторых общинах это делалось не совсем верно, и старались поправить ошибки.
В 1867 году на Кавказ прибыл посланник Хаим Коэн. Он приехал с письмами от раввинов Святой земли и сразу отправился проверять резников и тех, кто их контролировал. Местные жители с любопытством наблюдали за его визитом: для них это был не просто инспектор, а посланник из далёкой Святой земли, несущий с собой авторитет и мудрость, чтобы укрепить традиции и вернуть их соблюдению прежнюю строгость.
Согласно письмам, посланник мог отстранять резников, нарушавших правила, и назначать новых, а при необходимости — обучать их и проверяющих. Он побывал в Варташене (Огуз) и в селении Мого (скорее всего — это Mücü-Мюджи в Исмаиллинском районе Азербайджана. - прим. Л.М), где сменил некоторых резников на «шувов» —(шохатим убодким, «резников и проверяющих»), а затем отправился в Кубу. Но, как показывают письма, главным его мотивом было собственное обогащение: резников он выбирал по принципу «кто больше заплатит». Во все времена встречались взяточники и люди нечистые на руку.
Поведение Хаима Коэна вызвало у руководства общины Кубы глубокое раздражение. Не желая, чтобы раввины Дербента стали жертвами интриг посланника, они решили предостеречь их и одновременно направить письмо в Эрець-Исраэль. В письме говорилось: «Если желают нас проверять, пусть пришлют к нам человека честного, образованного, кошерного и богобоязненного; пусть придёт и оценит, достойны мы или нет, а что сочтёт нужным сделать — пусть сделает, и мы будем ему признательны».
Этот случай ясно показывает: несмотря на горький опыт с Хаимом Коэном, горские евреи сохраняли уважение к авторитету посланников из Эрець-Исраэль, особенно в вопросах шхиты, и были готовы признать достойного наставника.
После окончания Кавказской войны поток посланников из Эрец-Исраэль значительно возрос. Горские евреи встречали их с трепетом и надеждой, но слишком часто за обещаниями духовной поддержки скрывались мошенники, присваивавшие пожертвования и обманывавшие доверчивые общины. Разочарованные и настороженные, жители обратились к Святой земле с просьбой больше не направлять представителей, заявив, что сами возьмут на себя сбор и пересылку средств. Но судьба распорядилась иначе: уже в 1870 году на Кавказ вновь прибыли шадары, и связь с Эрец-Исраэль вновь ожила, сильная и неразрывная, несмотря на все трудности.
До самых дней Первой мировой войны (1914–1918) кубинскую общину Кавказа посетили р. Хаим Хасон из сефардской йешивы в Хевроне (1884) и р. Иехезкель Моше Мирадахья, представитель иерусалимских сефардов (1894). Даже когда начало XX века принесло с собой экономические трудности, поездки мешулахим не прекращались, и каждый визит оставлял в сердцах горских евреев глубокое чувство связи с их духовной родиной, потому что приезд каждого посланника для горских евреев был настоящим событием. Люди спешили в синагогу, чтобы услышать их рассказы о Святой Земле, и каждый старался пригласить хахама (умный, мудрец и знаток Торы) к себе домой. Чаще всего мудрец посещал богатых хозяев или раввина, но даже те, кто не мог пригласить его лично, приходили послушать. За столом гостя встречали с угощениями, беседовали с ним, задавали вопросы и с интересом узнавали новости из далёкой Святой Земли. А когда приходило время прощаться, община, насколько могла, помогала ему деньгами и поддержкой, провожая почетного гостя с теплом и уважением.
Даже если не все пожертвования, собранные горскими евреями, доходили до своего назначения, сама готовность помочь говорит о глубокой вовлечённости кавказских общин в жизнь старого еврейского ишува — населения Эрец-Исраэль до Первой алии 1881 года. Посланцы из Святой земли не ограничивались большими городами: они шли в крошечные сёла — Аксай, Хасав-Юрт, Эндерей — и приносили с собой живую весть о том далёком крае, где горели лампады синагог, звучали молитвы и кипела жизнь общин. Вместе с паломниками они становились невидимыми мостами, соединявшими сердца кавказских евреев с возрождающейся жизнью на Святой земле. И, как венец этого движения, шествие посланцев завершил иерусалимский раввин Моше Алигули, незадолго до того, как над миром нависла Первая мировая война, увлекая за собой целые поколения в водоворот исторических перемен.
д-р Лия Микдашиева, Иерусалим
Ошана Рабба у горских евреев: Араво-ГIэрево
За последние полвека в Красной Слободе (Губа, Азербайджан) традиционный обряд с ветками трансформировался
Эта статья была подготовлена ещё к 7 октября 2023 года — тогда я намеревалась рассказать об Ошана Рабба – Араво, а не о Суккоте. Спустя два года я лишь дополнила её несколькими строками. Тогда публикация была невозможна. И вот теперь, в 2025-м, этот день вновь совпал с Ошана Рабба — Араво. Тяжёлое и судьбоносное совпадение, в котором переплелись боль и надежда: сегодня, спустя всё пережитое, домой вернулись двадцать живых людей.
Завершающий день праздника Суккот — Ошана Рабба (у горских евреев — Араво-гIэрево) — считался границей между засушливым периодом и наступлением дождливой зимы. В народных представлениях этот день связывался с вынесением на небесах решения о мере дождей в грядущем году.
Уже в трудах средневековых каббалистов отмечалась особая связь последнего дня праздника Суккот с решением человеческих судеб. Согласно их учению, в день Ошана Рабба — Араво-гIэрево Всевышний начинает приводить в исполнение приговор, вынесенный в дни Суда: каждому человеку, народу и государству определяется свой удел — жизнь или смерть, мир или война.
Само название этого дня — Ошана Рабба — Араво-гIэрево (в переводе с арамейского — «спасенья просим») — стало именем особых литургических песнопений, исполняемых во время праздника Суккот.
В последующие эпохи Ошана Рабба (Араво-гIэрево) получил мистическую интерпретацию и стал восприниматься как время окончательного Божественного суда над миром, завершение цикла приговоров, начатого в Рош ха-Шана и Йом Кипур.
В 21-й день месяца Тишрей, в ночь Ошана Рабба — Араво-гIэрево, горские евреи собирались в синагоге, чтобы вспомнить тех, кому не было суждено оставить потомство (соил). Перед раввинами горели свечи — тихие огни памяти, напоминавшие о том, что жизнь продолжается в памяти других. Грамотные мужчины поочерёдно читали главы из Торы, и их голоса, отражаясь от стен и сводов, сплетались с ночной тишиной, словно создавая мост между прошлым и настоящим, между земным и вечным. В этой молитвенной тьме каждый миг был наполнен вниманием к жизни и уважением к тем, кто ушёл, оставив за собой только воспоминания.
Считалось, что в эту ночь решается судьба каждого человека. Наутро синагога оживала: приходили люди, смиренно ожидая своего часа. Раввин, следуя древнему обычаю, наносил сорок «ударов» кнутом из ослиной кожи каждому, кто просил очищения от грехов. И хотя за этот ритуал полагалась лишь символическая плата в пять копеек, для верующих он имел истинное значение, превращая простой обряд в акт духовной силы и веры. На протяжении последних 70-80 лет этот ритуал оказался утраченным.
Старожилы Красной Слободы рассказывали мне о древнем обычае: ещё на рассвете женщины шли к реке, опускали руки в прохладную воду и шептали свои желания. По словам жителей, в этот час течение словно слушало их тайные просьбы, унося их прочь и давая надежду на исполнение. (Полевые работы, 1996г)
В этот вечер шаммаш приносил во двор синагоги ветви плачущей ивы и тополя. Присутствующие собирали из них пучки — для себя и для тех, кто отсутствовал. Держа ветви вертикально, они размахивали ими, и с каждым движением листья дрожали, сыпались и кружились в воздухе, словно танцуя свой последний ритуальный танец. Шелест зелени наполнял двор тихой музыкой, объединяя живых и ушедших, присутствующих и отсутствующих. В этом древнем обряде чувствовалась невидимая нить, связывающая всех вместе, а сами ветви превращались в символ связи между людьми, природой и миром за пределами синагоги.
В еврейских общинах этот ритуал веками занимает центральное место праздника, соединяя поколения в общей молитве о дожде и благословении земли.
За последние полвека в Красной Слободе (Губа, Азербайджан) традиционный обряд с ветками трансформировался, появившись в новой форме с богатым символическим подтекстом. Мужчины, собравшись вместе, бьют ветвями о землю, словно изгоняя из мира остатки нечистых сил. Затем эти ветви несут домой и укрепляют над воротами — как оберег, охраняющий дом от зла. Проходит полгода, и в канун Песаха ветви снимают и сжигают вместе с хамецом, очищая жилище от всего лишнего.
Возникает закономерный вопрос: почему именно в этот период совершается обряд сожжения, и какова связь между осенним и весенним циклами праздником?
В Библии и в последующей традиции иудаизма вопрос о точной дате Нового года оставался открытым. Так, Мишна (трактат «Рош-а-Шана», 1:1) выделяет четыре новолетия в году, включая Песах, который праздновали в месяце нисан.
В древности год начинался с весеннего месяца нисан, и поэтому Песах воспринимался не просто как религиозный праздник, но и как своего рода новогоднее торжество. Об этом прямо говорится в Писании: «Месяц сей для вас начало месяцев: первый он у вас из месяцев года» (Исход, 12:2) — слова, относящиеся именно к нисану, а не к привычному нам тишрею.
По сведениям путешественника, Йосефа Шмуэля, горские евреи отмечали Песах (в общине известный как Нисону, по месяцу празднования) как начало года, в то время как седьмой месяц, Тишрей, отмечался как праздничное новомесячье, первый день которого назывался Шофарот.
По всей видимости, чтобы увековечить традицию предков, которые отмечали Песах как Новый год, община постановила сжигать эти водруженные ветки «араво» над воротами именно на Песах.
Существует и иное толкование этой процедуры. Арава, символ дождя, хранилась до того момента, когда зерновые культуры полностью созревали, что совпадало с месяцем Нисан. В этот период дождь был нежелателен, и «плачущую иву» сжигали без промедления, соединяя её символическое значение с необходимостью защитить урожай — так рассказал информатор (2025).
Практика празднования Аравы — Оша’на Рабба в общине не всегда совпадала с современными обычаями иудаизма. В разных диаспорах сложились свои местные обычаи, отражавшие исторические условия жизни и традиции каждой общины.
Йосеф Шмуэль, путешественник по Кавказу начала XIX века, с удивлением отмечал необычный обычай горских евреев: Суккот и Арава-Оша’на Рабба они праздновали как день жатвы — снопы, словно золотые трофеи, символически несли во двор синагоги, придавая празднику особую торжественность и глубокий смысл.
И это неудивительно: Суккот и праздник Арава-Оша’на Рабба, следующий за ним, изначально отмечались как сельскохозяйственные праздники, временем, когда поля опустошались после жатвы, а дома наполнялись плодами труда - как праздник собирания плодов (Исход, 23:16; 34:22).
Но, источники конца XIX века свидетельствуют, что горские евреи уже были знакомы с традиционными четырьмя растениями – этрогом (вид цитрусовых), лулавом (нераскрывшаяся пальмовая ветвь), адасом (мирт) и аравой (ива - после срезки из ветвей ивы в течение некоторого времени выделяются капли прозрачной жидкости, напоминающие дождевые.).
Судя по всему, праздник «Араво» назван в честь ивы «плачущей», символизирующей дождь, что подчеркивало её значение в аграрных обрядах.
И каждый год перед праздником община готовилась к обряду с четырьмя растениями, как предписывала Тора. Обычно их привозили с Ближнего Востока, но на Кавказе этих растений почти не было. Старейшины вспоминали трудные поездки за ними, долгие пути через горы и редкость каждого вида. И если не удавалось достать все необходимые растения, обряд оставался неосуществлённым, напоминая о том, как сильно природа и обстоятельства влияли на жизнь и ритуалы общины.
Во время Оша’на Рабба — Араво шаммаш синагоги обходил дома членов общины с ветвями тополя или ивы и этрогом (или лимоном). Главы семей, понюхав плод, клали деньги в глубокую тарелку, формируя бюджет синагоги. Этот обряд вовлекал каждого в его сакральный смысл, создавая ощущение общинного единства и подчеркивая символическое значение ритуала как «таинства» Араво.
В общине существовал ещё один загадочный обычай: до рассвета готовили кашу из дроблённой пщеницы — «ош гургути» — и котлеты, которые спешили съесть ещё до первых солнечных лучей. Ни один из информантов не мог объяснить, почему выбирали именно эти блюда и зачем их следовало есть до рассвета.
И для детей находится увлечение. Они с нетерпением ждут наступления этого радостного праздника. С первыми утренними лучами родители раздают им орехи для старинной игры «гэрэбэч вози». Сосредоточенные, ребята метают орехи в яму диаметром 20–25 см, стараясь попасть с определённого расстояния. Иногда вместо ямы под руками появляется поднос. Орехи то попадают, то промахиваются, и повсюду раздаются смех, крики и шутки — утро оживает игрой и весельем. По наблюдению информатора (2025г.), «скорее всего, в это время заканчивали сбор орехов, и родители выделяли часть урожая на детские забавы». Таким образом, можно предположить, что данная игра была не только формой детского досуга, но и отражением сезонного ритма хозяйственной жизни общины, где завершение сбора урожая символически отмечалось через коллективные формы празднования и участия всех поколений.
До наших дней сохранился особый обычай: на праздник Араво исполняли обеты (нидир сохдэ), данные в течение года, устраивая так называемое «освобождение от обетов». В случаях, когда обет включал в себя жертвоприношение барана, человек, во имя которого он приносился, должен был пройти через жертву. Этот ритуальный акт символизировал очищение и освобождение его и его семьи от обета. После завершения церемонии мясо животного распределялось между родственниками, соседями и нуждающимися членами общины. Безусловно, этот поступок являлся проявлением социальной взаимоподдержки и общинной солидарности.
При этом, чья «жертва» была использована для приготовления блюда, заранее предупреждали: прикасаться к еде нельзя, чтобы вновь не «принимать» то, что уже было искуплено жертвенным животным.
Некоторые семьи исполняли обеты по-своему, отдавая нуждающимся хлеб, яйца, деньги и принося дары в синагогу.
В эти моменты особенно ощущалась связь людей, обетов и священного ритуала — словно прошлое и настоящее встречались за одним столом.
Д-р Лия Микдашиева, Иерусалим
