Савелий Нисимов: от Красной Слободы до Вашингтона
В народе его звали: «Учитель»
Старые черно-белые фото с теплыми посвящениями родным на обороте. В них — история поколения детей роковых сороковых, ветеранов, мужественно защищавших родину от врага. К восьмидесятилетию со дня начала войны наша героиня, горская еврейка Ирина Шамаилова из Вашингтона, поведала нам потрясающую историю своего отца, Савелия Лазаревича Нисимова, по которой можно снимать фильмы и писать книги. В мирное время он был преподавателем русского языка в азербайджанской школе, отличником просвещения СССР, заслуженным учителем Азербайджана.
- Дорогая Ирина, с чего бы вы хотели начать разговор о своем отце?
- Они живы, пока мы их помним. Савелий Лазаревич Нисимов, заботливый муж и отец пяти дочек, родился в Азербайджане, в еврейском поселке Красная Слобода, высоко в горах. Он точно не знал своего дня рождения, речь идет о периоде 1922-1924 годов. Когда он пошел в школу, местный фельдшер определил по зубам, что ребенку семь лет. Его день рождения справляли условно — 23-го февраля. Его отец Лазарь очень рано ушел из жизни, мой папа не помнил его. Савелий Лазаревич закончил педагогический институт в Баку, трудился учителем русского языка и литературы более 50 лет. Он также являлся художником, писал акварелью, маслом, много работал, выпускал методические статьи, издавал с 1947 г. учебные пособия по русскому языку для азербайджанских школ. Ребята изучали язык по его пособиям многие десятки лет. В 1996 году, неизлечимо больным, он эмигрировал в США, присоединившись ко мне. Было сделано все возможное, чтобы его спасти, но в 1999 году папы не стало.
- Что им написано на оборотной стороне этого старого военного фото?
- Это 2-3 слова на джуури. В своем послании папа обращался к брату, так как его мама не умела читать и писать. Вольный перевод этой надписи: «На вечную память от меня для моего дорогого брата Гилила». И по-русски: «Не забудь меня. Нисимов С.Л.» Отец воевал в составе 2-го Украинского фронта, 232-го гвардейский полка, являлся рядовым солдатом, очень грамотным, часто трудился полковым писарем, выполнял и другие поручения, став одним из тех, кто пронес на своих плечах всю страшную тяжесть войны.
- Как для него началась война?
- Ему было 18-19 лет, когда его призвали в армию в 1941 году, в апреле. Он начал службу в Аккермане, теперь это город Белгород-Днестровский, расположенный примерно в 60 км от Одессы. Все началось для него внезапно, чудовищно, жутко — бомбежки, танки. Советские войска несли огромные потери, нависла угроза окружения. Весной 1942 года под Харьковом Савелий Лазаревич получил свое первое сквозное ранение нижней челюсти, потерял сознание. Когда очнулся и услышал немецкую речь, понял, что попал в плен. Пленных держали в местной школе, огородив колючей проволокой. Позже небольшой группе людей, включая моего папу, удалось бежать. Он выжил, местные отправили его в небольшой лечебный пункт в глубине леса. Прошло время, его рана зажила благодаря уходу фельдшера. Вокруг было много немцев, папа находился на оккупированной территории. Когда окреп, то смог пробиться к линии фронта, к своим, воевал дальше, участвовал в исторических сражениях. Потом опять был контужен и снова — в строй. Последнее ранение получил в конце войны в Румынии, почти дошел до Берлина.
- Где именно воевал отец, как сложилась его судьба в мирное время?
- В своих мемуарах папа не всегда уточнял, где воевал, просто выплескивая на бумагу личные впечатления молодого солдата о войне. После долгого лечения в госпитале он вернулся домой, начал трудиться в школе, оставшись там более чем на 50 лет простым учителем, не соглашаясь ни на какие повышения в должности. В КПСС не состоял. Савелий Лазаревич любил родину, честно выполняя свой воинский долг. Всю последующую жизнь оставался скромным, добрым, глубоко порядочным человеком, прекрасным отцом, учителем от бога, обладал талантом художника, отличным чувством юмора. Он был Человеком с большой буквы. Говорю это не потому, что он был моим отцом. За него отвечало его честное имя, огромная любовь к людям, взаимное уважение окружающих.
- Как была построена система советского школьного образования в Красной Слободе?
- В Красной Слободе система школьного образования была такой же, как по всему Советскому Союзу, часть детей училась на азербайджанском языке, а русский изучала как иностранный два раза в неделю. А часть — занималась в русских школах. У нас в Кубе имелось три школы, папа работал во всех трех, там грызли гранит науки как еврейские дети, так и азербайджанцы и русские. А в конце своего трудового пути отец преподавал в одной из этих трех школ, где русский язык осваивали как иностранный. Его в народе звали «Учитель», четко ассоциируя Савелия Лазаревича с этой важной и нужной профессией. Также я всегда обладала ранней детской памятью, все помню до сих пор. Родившись вскоре после войны, не могу забыть одну картину, которая и поныне стоит перед глазами. Папино фронтовое ранение в ногу часто давало о себе знать, долго не заживало, он делал ванночки с марганцем, накладывал перевязки и отправлялся дальше, заниматься своими делами. Мужественно держался, не подавал вида, что его что-то беспокоит.
- Известно, что ваш папа написал несколько книг.
- Верно. Его произведения написаны чистейшим русским языком. Первые пять книг, свои мемуары, он сам напечатал на своей машинке в пяти экземплярах, одел их в хороший переплет уже в Америке. Каждая из них была предназначена для одной из пяти его дочерей, с автографом. Мне и моим детям очень дорога та его подпись. Моя дочь Виктория и сын Рафаэль — уже взрослые, у меня есть внучка. Именно им мой папа адресовал свои литературные труды. Его очень любили в школе, он навсегда остался в сердце своих учеников, в светлой памяти всего школьного коллектива. Папины ученики приезжали ко мне в Америку, вместе мы отправились на его могилу, положили цветы. Он однозначно вызывал у граждан чувство восхищения и любви. Конечно, основным языком папиного самовыражения являлся русский. Горско-еврейским он тоже замечательно владел, это был его первый язык, на котором говорила его мама. Знал он и азербайджанский, немного украинский, просто на русском ему было легче выразить все тонкости человеческих чувств и эмоций. Одна из его книг, выпущенная два года назад, называется так: «Дорога от Еврейской Слободы до Вашингтона. Незабываемые сорокотрудные годы».
- Чем бы хотели завершить наш разговор?
- Добавлю, что я в долгу перед горско-еврейской активисткой, писательницей Фридой Юсуфовой. Она с любовью, кропотливо работала над данным изданием вместе со мной, помогла мне выпустить эту книгу, бережно сохранившую папины воспоминания. Его длинная счастливая послевоенная трудовая жизнь была наполнена любовью, творчеством, наслаждением от каждого дня, от каждого урока, от новых картин. Я очень люблю своего отца!
«Еврейская Колонка» Валерия Амира
«Однажды оглянулся вокруг и увидел, что остался один, все евреи города уехали, школа уже не та»
Книга выходца из этого местечка — трогательный рассказ о жителях одного из старейших районов Нальчика.
— Валерий, прежде чем мы начнем разговор о вашей книге, расскажите нашим читателям немного об истории Еврейской Колонки в Нальчике.
— Район нашей Еврейской Колонки, населенный евреями, всегда окружали поселки. С одной стороны располагался Мужичий хутор, с другой — Астраханка. За ними виднелись город, крепость с русскими поселениями. За речкой стоял Вольный аул — поселение кабардинцев и балкарцев, которые бежали от своих феодалов. Евреи тоже спрятались в Нальчике. Первый имам, Гази Мухамад, разгромил в Андрей-ауле евреев и христиан, и оставшиеся после погрома евреи спрятались в русской крепости Внезапная, которую он осадил. Затем евреям за их героизм разрешили расселиться вдоль крепостей Кавказской оборонительной линии.
— Выходцами из каких мест являются евреи Нальчика и на каком диалекте говорят?
— Мы выходцы из Кумыкского плоскогорья, которое называется «Кайтакская равнина», поэтому все евреи не из Дербента и Азербайджана общаются на кайтагском диалекте. Я серьезно занимался этим вопросом и пришел к выводу, что кайтагский диалект в силу своей изолированности сохранил больше слов персидского происхождения и названия некоторых народностей Кавказа и многих городов на джуури, вобрал в себя больше русизмов и не подвергся интонационному и лексическому влиянию азербайджанского языка. То есть у нас — особый диалект, сильно отличающийся от дербентского и губинского. Губинский и дербентский содержат множество слов из азербайджанского, так как их носители проживают рядом с азербайджанцами, переняв от них немало лексических элементов и соответствующий акцент. А у нас, евреев Нальчика, произошла некая консервация, мы сохранили язык того периода, живя маленькой общиной.
— Вы всю жизнь проработали в школе Нальчика, вас очень любили и уважали дети, их родители, коллеги. И все-таки вы уехали в Израиль...
— Да, и в последней главе моей книги, которую, кстати, можно прочесть и в интернете, подробно описывается история о том, как я бежал из Нальчика. Действительно, всю жизнь я работал заместителем директора 10-й школы, моими учениками были дети моих друзей, моих собратьев, все жили рядом, друг друга прекрасно знали. В этом городе я встретил свою любовь, причем тогда, когда уже совсем отчаялся жениться. Познакомился со своей будущей супругой Тамарой на свадьбе, влюбился и сразу послал сватов, как принято у нас на Кавказе. Я не имел времени на долгие ухаживания, ведь в тот момент работал по распределению в русском селе на Смоленщине. Год мы переписывались, потом поженились, у нас родилось трое детей, однако в Колонке мы были самые нищие «бюджетники» — я учитель, она врач, никто из нас не брал взяток, стараясь жить честно. А вот в чужой сад, признаться, я залезаю и сейчас, по мальчишеской привычке срываю в кибуце пару спелых плодов, получая от этого неимоверную радость. Так вот, в девяностые годы прошлого века мы впали в крайнюю бедность, и я решил уйти из школы. Но директор очень просил остаться: «Будешь преподавать у нас татский язык, иврит, три дня работай в школе, остальное время занимайся ремеслом, торговлей». Так я и поступил, начав неплохо зарабатывать, — шил меховые шапки, возил в Москву, сдавал, имел с этого достойный доход, параллельно преподавал в школе. Но однажды оглянулся вокруг и увидел, что остался один, все евреи города уехали, школа уже не та. В ней хозяйничали другие люди, господствовали иные нравы, я больше не мог рассказывать новичкам о еврейских традициях, преподавать джуури. Меня теперь большей частью окружали чеченцы, ингуши, бежавшие от конфликтов, а еще кабардинцы, балкарцы из сел — моих еврейских учеников там не осталось. Тогда мы немедленно собрались и в этой тяжелейшей обстановке уехали.
— Вы даже в своей книге уделили немало места родному языку. Как в целом вы относитесь к проблеме сохранения джуури?
— Джуури надо сохранить, потому что он еще жив, его важно сберечь для наших детей и внуков. Даже организация ЮНЕСКО включила его в «Атлас языков, находящихся под угрозой исчезновения». Написал на нем несколько сказок, рассказ о Шимшоне, сказку «Овца и коза», перевел на джуури веселый детский «Теремок», легко запоминающийся и созданный по принципу повторения. Более того, завершил работу над словарем горско-еврейского языка и скоро выпущу его в свет, это будет самый большой энциклопедический словарь. В этом издании я предлагаю свежее толкование праздников Идор, Говгиль, Шагм-Агаджи, поскольку считаю, что выдающийся этнограф И.Ш. Анисимов неправильно объяснял их, относя обряды к языческим. Помню, еще учась в Смоленском пединституте, я невероятно скучал по Нальчику и от тоски по родине во сне начал говорить на родном языке, видеть сны на джуури. Оказалось, я воспроизвожу столько лексических единиц, сколько не знают многие наши старики. Родной язык невероятно меня увлек, я исписал добавлениями новых слов первый попавшийся словарь Агарунова. Сегодня я мечтаю закончить большой академический учебник джуури с хрестоматией.
— Чувствуете, что окончательно привыкли к Святой Земле, считаете ли Израиль своей родиной или еще ностальгируете по Нальчику?
— Да, я окончательно привык здесь. Израиль — мой дом, красивейшая страна, очень ее люблю, готов умереть на своей исторической родине.
