Шимон Перес, великий и «ничтожный»
Никогда еще с такой резкостью и с таким правдоподобием не был описан портрет израильского лидера
Почти три десятилетия Ави Гиль был старшим советником одного из крупнейших политических деятелей Шимона Переса.
И только теперь этот весьма осторожный человек рискнул опубликовать свои воспоминания, в которых рассказывает то, что видел столько лет крупным планом: Шимон Перес в своем величии и «ничтожности».
Говорят, что Гиль, находясь в самолете с Пересом, когда тот был премьер-министром, бывало, шутил, беседуя с журналистами, что если самолет с Пересом рухнет, то все газеты выйдут с аршинными заголовками, рассказывающими о гибели лидера нации, а на какой-нибудь двадцатой странице, куда обычно подверстывают не влезший на первые страницы материал мелкими буковками будет приписано: «В катастрофе также погиб А.Гиль». Все вежливо смеялись и были безумно счастливы, когда самолет приземлялся в аэропорту, и, стало быть, мрачная шутка не оборачивалась реальным предсказанием.
Однако, как любая шутка, эта содержала в себе некую истину, намек на правду. В течение двадцати восьми лет Ави Гиль находился рядом с Пересом, став своего рода теневой фигурой. Вряд ли кто-то узнавал его, когда он, скажем, шел по модной тель-авивской улице Шенкина, в районе которой Гиль жил, в потрепанном «прикиде». Этот человек никогда не изменял своим привычкам, занимая руководящие должности в министерстве внутренних дел или в канцелярии премьер-министра — он избегал, как правило, публичности, и не давал интервью, в отличие от других, кто, так или иначе, входил в близкое окружение Переса. Ави Гиль никогда не изменял своему боссу, и оставался с ним до его кончины.
И вот теперь, словно выйдя из многолетнего укрытия, Гиль опубликовал книгу «Формула Переса: дневник доверенного лица», где он представляет свой взгляд на внутреннюю жизнь покойного министра иностранных дел, премьер-министра и президента.
Никогда еще с такой резкостью и с таким правдоподобием не был описан портрет израильского лидера. В дополнение к панегирикам, а также задокументированным событиям, где Шимон Перес предстает, как блестящий государственный деятель, провидец и стратег, Гиль также описывает его непомерное честолюбие, гонор (черты, из-за которых он неоднократно спотыкался,) его одержимое неприятие по отношению к Рабину, снисходительность к арабам, а также страсть к «мужским разговорам», заполнявшим паузы во время долгих перелетов или время ожидания перед какой-то встречей в канцелярии премьера.
Когда в той же канцелярии Гиль говорил, что напряженная, многочасовая работа может создать проблемы семейного характера для персонала, будь то жены или дети, Перес отвечал: «Вы не учитываете особенностей женского характера, направленных на то, чтобы мы постоянно извинялись и оправдывались. И ничего здесь не поможет. Ничего из того, что вы можете или могли бы сделать, не изменит эту реальность. Детям не нужны родители. Пусть растут в одиночку, и когда-нибудь вы обнаружите, что все утряслось само собой, без вашего участия».
Перес подразумевал следующую модель существования: «Семья не есть что-то нормальное. Посмотрите на детей бедуинов – никто не обращает на них внимания, они либо играют в шатре, либо бегают по окрестностям без всякого надзора. Они никогда не плачут и всегда выглядят счастливыми».
Или пассажи, где Гиль описывает резкий переход в беседах со своим патроном «от обсуждения философских вопросов до диалогов в стиле стенд-апа, которые вряд ли были бы понятны постороннему человеку». Эти диалоги, по словам Гиля, были своего рода ритуалом.
«Я спрашивал у кого-то из своей команды: «Видели ту классную шиксу (нееврейскую женщину – прим.ред), которая с нами летела?» — и к игре тотчас подключался сам Перес, интересуясь: «Скажи, Ави, ты когда-нибудь делал это с шиксой?» А моя роль заключалась в том, что я невинно должен был ответить: «Послушай, Шимон, какая разница, у всех женщин – одна и та же анатомия»… Перес смотрел на меня, как на последнего дурака, и объяснял: «Наши еврейки, соглашаясь на это, словно делают тебе одолжение. Они будто страдают, что-то всегда причиняет им боль, неудобство, беспокоит. С другой стороны, шикса наслаждается каждой минутой, она лишена комплексов, она любит побаловать своего партнера и исполняет свою миссию до самозабвения». Естественно, он тотчас был готов к моему неизбежному вопросу: «Откуда вы это знаете, откуда подобная осведомленность?!». Он скромно говорил: «Мне рассказали друзья»…»
Книга Ави Гиля базируется на дневниковых записях, которые он вел на протяжении многих лет, работая вместе с Пересом – во время каких-то затянувшихся скучных конференций, в перерывам между встречами, во время полетов с шефом по миру. Тот знал об этом и даже предложил опубликовать эти записи, на что Гиль уклончиво ответил, мол, в книге не все будет гладко и хорошо, да и образ может сложиться далеко не идеальный. Перес заметил, что не видит никаких проблем с тем, если Гиль скажет правду, пусть даже и неприкрытую.
«Я поверил ему, когда он сказал, что готов принять критику в свой адрес, — подчеркивает Гиль, — но, с другой стороны, был обеспокоен, что Перес не слишком радовался бы, если бы его лишили некоего «официального лоска», того образа, который он демонстрировал прилюдно, на публике. Лидеры, знаете ли, откровенны со своими советниками, желая, тем самым, подчеркнуть свою лояльность и ожидая ответной лояльности по отношению к ним. Поверьте, советники вряд ли станут предавать гласности конфиденциальные данные, которые могут повредить их боссам и нанести ущерб их образу. Однако приверженность истине выше личной преданности. В конце концов, я не рассказываю сплетни о частном лице, а о человеке, решения которого определяли судьбу всего народа».
«В какой-то степени – это общественный долг тех, кто находился на переднем крае, там, где принимаются решения, порой роковые. И наступает момент, когда надо рассказать обо всем этом, потому что это — история», — говорит Гиль.
В конечном счете, на публикацию дневника его подвигло желание увековечить деятельность Шимона Переса, как государственного деятеля. «Он знал, что я считал его главной фигурой в подписании соглашений в Осло. На мой взгляд, также неоценим его колоссальный вклад в подписание мирного договора с Иорданией, — пишет Гиль. Мемуарист не претендует на роль историка, но надеется, что его книга поможет впоследствии тем, кто захочет написать историю Израиля, осмыслив ее по-новому.
Источник: Детали
Польская власть в поисках врага: подоплека «закона о Холокосте»
Задуманный для мобилизации патриотического электората маневр превратился в крупнейший дипломатический провал
Долго пытался уловить логику происходящего в Польше и вокруг нее в связи с принятием получивших воистину глобальный резонанс поправок в закон об Институте национальной памяти. Власть в Варшаве (читайте: Ярослав Качиньский) решила без особо понятных причин создать документ, который осложнил отношения Польши сразу с несколькими ключевыми партнерами, вдобавок вызвав негодование практически всех стран Европы.
Дошло до того, что даже святая святых польской дипломатии — отношения с Вашингтоном — была поставлена под угрозу: Рекс Тиллерсон выразил озабоченность происходящим, а Хизер Науерт вообще намекнула на вероятность понижения статуса отношений. Пошли слухи о том, что в отношении польского руководства поставлен неформальный бан на визиты в Белом доме и других американских ведомствах. Что же такого важного в данном законе, что он стоит столь дорого?
Для того чтобы понять истинные мотивы, я сам на несколько дней погрузился в чтение архивных интервью с Качиньским за последние 20 лет. Во всем, что говорит нынешний национальный лидер, нет ни следа антисемитизма, а к украинцам у него вполне прагматичное, лишенное всякого реваншизма отношение. То есть, получается, никакого идеологически мотивированного ресентимента или личной фиксации нет.
Зато очень четко прослеживается, как с течением лет Ярослав Качиньский превращался из подпольного революционера и интеллигентного мечтателя в хладнокровного технолога-пиарщика с четкой целью: выиграть выборы и получить власть. И если учесть, что в ближайшие два с половиной года будет решаться вопрос взятия полноты власти (впереди местные выборы, в том числе ключевые для баланса сил в стране выборы мэра Варшавы, потом европейские, затем парламентские и в завершение цикла президентские), то становится ясным, что Качиньский должен был осознать, что именно здесь и сейчас звонит колокол по его роли в истории страны: создается «окно возможностей» получить столь полную и неоспоримую власть, которая позволит изменить Конституцию, перековать Польшу под его задумку (которая, кстати, абсолютно четко, откровенно и последовательно высказывается им на протяжении всей политической карьеры), войти в историю вторым Пилсудским и в ореоле спасителя нации отправиться на пенсию.
Как в данный процесс вписывается скандальный закон и какова его роль в игре за полноту власти в Польше? Объясняю по пунктам.
Во-первых, нужно объективно осознать, что выиграть четыре предвыборные кампании (притом что у каждой из них свой формат и специфика) — это сложная задача. Ее выполнение (а именно такая цель поставлена) в условиях конкурентной демократической борьбы требует чрезвычайных методов для консолидации общества вокруг правящей партии и ее лидера. Другими словами, только атмосфера всеобщей мобилизации перед лицом грандиозной угрозы способна сплотить необходимый электорат вокруг власти, якобы защищающей сами основы существования нации и государства. Понятно, что внутри страны таких тем нет (это было бы возможно, если бы, будучи в оппозиции, партия «Право и Справедливость» призывала к свержению «воровской» или «предательской» власти; но она же сама и есть власть) и врага нужно искать вовне.
В нынешних реалиях традиционный набор исторических противников, выступающих дежурным пугалом, не вполне оперативен: Германия теперь главный торгово-экономический партнер, лояльно вкладывающийся в укрепление «восточного фланга» союзник по НАТО и адресат просьб повысить Варшаву до статуса второго (после Парижа) вице-президента ЕС. Российская же угроза за последние годы настолько обыграна, что ее существование стало чем-то само собой разумеющимся. Кроме того, именно эта власть обещала надежно защитить Польшу от неоимперских замашек Москвы и за четыре года напринимала в этом контексте столько мер, что было бы совсем нелепо сказать народу, что все они не принесли никакого результата, а Россия как угрожала, так и продолжает угрожать.
Поэтому пришлось мобилизовать электорат на защиту от других «врагов», которыми стали «мировое еврейство» (естественно, данный термин никто не использовал, но народ воспринял статьи в «Нью-Йорк Таймс» именно в контексте хорошо известного стереотипа) и «бандеровцы». Для «защиты» нужно было спровоцировать их же «нападение» на Польшу, что и удалось с помощью закона об Институте национальной памяти.
Во-вторых, нужно, чтобы мобилизованные патриотическим ражем граждане пришли к выводу: спасти родину может только одна (в данном случае правящая) партия — и проголосовали именно за ПиС, забывая про все ее ошибки и глупости, наделанные в ходе четырех лет нынешнего срока. Для этого Качиньский решил нейтрализовать оппозицию с помощью воспроизводства старой и хорошо работающей в польских реалиях схемы раздела политической сцены на «патриотов» и «предателей». «Давайте, — наверное, однажды подумал он в своем кабинете, — бросим жаждущей реванша и готовой на все ради возвращения в высокие кабинеты оппозиции настолько жирный кусок политического мяса, что она не сдержится и, ведомая инстинктом, вцепится в него зубами, забывая про элементарный расчет возможных последствий».
Так оно и произошло: как только из-за границы последовали (на мой взгляд, намеренно спровоцированные и управляемые) возмущенные заявления и гневные статьи, оппозиционные политики в худших традициях продажной аристократии 18-вековой Речи Посполитой побежали в западную прессу подтверждать, что Польшей правит «фашистская диктатура», и выпрашивать в чужих столицах необходимую для «восстановления демократии» поддержку, в том числе в виде экономических и политических санкций в отношении собственной же страны.
Тот или иной аргумент оппозиции можно рассматривать как интеллектуально обоснованный. Но с точки зрения абсолютного большинства обычных граждан этот сеанс самоненависти стал моральным и даже эстетическим аргументом в пользу тезиса о том, что «какой бы этот Качиньский ни был, все равно он лучше, чем это». Что неминуемо отразилось в опросах, где рейтинг партии власти сравнился с результатом всех оппозиционных партий, вместе взятых.
В-третьих, для поддержания необходимого для победы имиджа власти нужно было задействовать несколько элементарных, но вполне оперативных психологических приемов, а именно: «если все его бьют, значит, он в чем-то прав», «со слабым надо быть солидарным», «нельзя оставить человека в беде» и «сильные против него, потому что он такой же, как мы, и защищает наши интересы».
Дело в том, что за последние два с половиной года, что ПиС находится у руля, в результате структурных и кадровых преобразований власть стала беспрецедентно сильной. Для многих слишком сильной, что вызывает все более громкие подозрения в стремлении к монополизации политической жизни в стране и опасения, что в какой-то момент «оздоровление» государства приведет к авторитаризму (это пока что виртуальное явление уже вошло в политическую историю страны под названием «качизма»).
Именно в силу стремления избежать этих обвинений и легитимизировать свою деятельность власть (которая объективно сильна) должна стать (субъективно) слабой и в восприятии граждан отождествиться с «обычным человеком», который ежедневно десятки раз становится моральной или физической жертвой сильных мира сего.
Соответственно, закон об Институте национальной памяти связан не с историческим прошлым, а с электоральным настоящим и политическим будущим и как евреи, так и украинцы тут, по сути, ни при чем. Всего лишь банальная борьба за власть с применением передовых технологий моделирования общественного мнения. Судя по рейтингам, вполне эффективная, а соответственно, с точки зрения политиков оправданная.
Можно только посочувствовать послам Польши в Тель-Авиве, Киеве и других столицах, которые вместо того, чтобы радостно пить коктейли и открывать душещипательные выставки, долгие годы должны будут в общении с заграничными визави защищать свою родину от подозрений в том, что она сошла с ума.
Задуманный для мобилизации патриотического электората политтехнологический маневр превратился в крупнейший за четверть века дипломатический провал. И хотя в отношениях с заграничными партнерами убытки придется отрабатывать годами, с точки зрения шансов победить на следующих выборах правящая партия одержала однозначную победу.
Источник: Московский комсомолец