Тонкий квадрат Шмуэля Маоза
Маоз великолепен не только в выстраивании геометрии кадра, он оглушает то тишиной, то звучанием
Фильм «Фокстрот» режиссера Шмуэля Маоза – самая обсуждаемая лента последнего времени. И не только потому, что получила спецприз жюри Венецианского кинофестиваля.
«Фокстрот» снял автор картины «Ливан» (Золотая пальмовая ветвь в той же Венеции в 2009 году), которая вызвала негодование у израильской публики, ориентированной вправо. Маоза определили в левые, ненавистники Израиля и в общем враги народа. Так и запомнили внутри страны. Снаружи же заподозрили, что Маоз — режиссер одного фильма, потому что следующего пришлось ждать восемь лет. «Фокстрот» вышел в 2017-м, сразу поехал в Венецию и получил там награду. А внутри Израиля стал очередным триггером для вечного спора о «левой» культурной элите, которую надо бы научить правильно родину любить. Министр культуры Мири Регев, даже не посмотрев фильм, заявила, что снимать кино на госсредства следует исключительно патриотическое. А все та же ориентированная вправо публика выработала не новый для русского уха аргумент: «Я этого левого режиссера смотреть не пойду». То самое «не читал, но осуждаю». Тем не менее, билеты на единственный показ «Фокстрота» в рамках Хайфского кинофестиваля в кассе закончились за две недели до сеанса.
Я не знаю, как смотрелся фильм в Венеции. Там другая публика, другой зал, для венецианской аудитории звонок в дверь оповестителей ЦАХАЛа такая же абстракция, как подъезжающий к подъезду московского дома черный воронок. Здесь этот звонок не абстрактный символ, а либо страшные воспоминания, либо постоянная тревога прямо сейчас, либо отдаленное, но не менее пугающее. Моему сыну два года, но я уже сегодня боюсь.
«Госпожа Фельдман», — им не нужно ничего говорить. Дафна (Сара Адлер) теряет сознание, оповестители делают ей укол, она засыпает на четыре часа. А ее остекленевший муж Михаэль (Лиор Ашкенази) остается с этим крушением один на один. Сплетение тонких черных квадратов на картинах, квадраты черной плитки, квадраты окон и скрип когтей собаки. Фокстрот крушения. Между мгновением до и часами после физически ощущаемая граница. Между жизнью внутри дома и уличным шумом расстояние в миллионы световых лет. Остекленение. Квадрат, замкнутое поле отчаяния, туалет, по которому мечется Михаэль, спасаясь от рыдающих родственников. Маоз великолепен не только в выстраивании геометрии кадра, он оглушает то тишиной, то звучанием. Бодрая мелодия в динамиках — Михаэль приходит в дом престарелых к матери, которая танцует фокстрот. Каждая пара в прямоугольнике окна. Рыдание сестры Дафны, громко, на разрыв, невыносимо, душно. Разговоры, голоса, хлопоты вокруг похорон и остекленевшие глаза Михаэля, который мечется по квадрату своей тоски. Не вырваться, не прорвать. И не хочет, не может пустить внутрь него никого.
Это начало, первая часть, первый акт фильма «Фокстрот». Маоз отыгрывает ее так, словно это и есть кульминация, развязка, высшая точка повествования. Он так обманет еще не раз, столкнет зрителя с укоренившимися в его сознании клише, ожиданиями, стандартами, чтобы следующим кадром — не посмеяться, нет — предложить сценарий, который жизнь разыгрывает гораздо чаще, чем наши вокруг нее фантазии. Или отчаянные мечты.
Вроде бы вот же оно — внезапная счастливая развязка, которая могла бы превратить «Фокстрот» в одноактную драму. Оповестители ошиблись, сын Дафны и Михаэля жив и где-то на краю мира (такое сообщение записывает Йонатан (Йонатан Ширай) на свой автоответчик) охраняет блокпост с позывными «Фокстрот». Блокпост, состоящий из прожектора, старого шлагбаума и полуразрушенной вышки.
«Знаешь, есть такой танец — фокстрот, там особый шаг», — говорит приятель Йонатану и принимается танцевать. Не фокстрот вовсе, а что-то комическое, нервное, смешное, обнимая винтовку, разбивая трагический квадрат, который так тщательно выписывал в первом акте режиссер. Через блокпост, затерянный in the middle of nowhere, и не ездит почти никто. Гнетущая скука, размытая дождями глина, в которую постепенно погружается трейлер, где ночует четверка солдат. Старый шлагбаум поднимется, подергиваясь в конвульсиях, — из темноты выступает верблюд и безразлично шагает мимо скучающих охранников. Иногда проезжают машины, сгущая воздух вокруг блокпоста, превращая скуку в нерв. Зритель ждет теракта. Конечно, ждет. Мы все здесь постоянно его ждем — теракта, горестной гибели милых мальчишек, танцующих посреди пустыни странный фокстрот. Но это просто машины. Напряженная пара средних лет жмурится в свете прожектора. Красавчик в пижонском костюме и его дама в вечернем туалете — предвкушение веселого вечера, просто жизнь, остановленная блокпостом, проверкой документов, разрушающим все дождем. Просто пара. И снова шагающий из темноты в темноту верблюд. И двое веселых парней с девчонками тоже могли бы забыться, просто уехать из кадра. Моаз снова обманывает зрителя. Того самого, который ждет от него политического заявления и определенности «левого» режиссера. Но для режиссера Шмуэля Маоза эта война — бессмыслица, изнурительное, тоскливое ожидание смерти с обеих сторон. А трагедия и фарс — соседние страницы одного комикса.
Поэтому главную мифологему своей ленты, объяснение причин и следствий, он представляет через мультик, комикс. Это не третий акт — это надстройка, легенда, внезапное укрупнение смысла. Выход за пределы квадрата, чтобы его проявить.
«Знаешь, есть такой танец — фокстрот, — говорит Михаэль в третьем акте. Акте, который снова все объясняет, снова обманывает и замыкает круг. — Два шага вперед, шаг в сторону, шаг назад, и снова в исходную точку. Все время возвращаешься в исходную точку». Режиссер водит зрителя по квадрату, возвращая его в исходную точку его ожиданий. И снова сталкивает его с ошибкой. В «Фокстроте» все про ошибку. Вместо символа веры — ошибка мальчишки, вместо смерти — ошибка оповестителей, вместо теракта — трагическая ошибка измученных скукой и напряжением солдат. Вместо ожидаемой романтической истории о гибели солдата — то ли расплата, то ли дурная случайность. Прозаическая, банальная смерть. Такая, с которой не поспоришь и за которую не получишь медаль. Цепь дурацких ошибок, мутных, неверных квадратов, нанизанных друг на друга. Как на картине в комнате Михаэля. Как каждый день, каждый вечер, каждый следующий час. Таких, из которых сплетается жизнь, идеальный квадрат фокстрота. И которые отменяет смерть, разрушая гармонию и оставляя пустые комнаты. В третьем акте «Фокстрота» нет ни геометрии, ни фарса, ни драмы. Остается будничная, тягучая, опустошенная жизнь.
Шмуэлю Маозу понадобилось восемь лет, чтобы снять «Фокстрот». На то, чтобы попасть в ритм его фильма, достаточно нескольких кадров. Но чтобы принять все вроде бы несложные па, внеполитические и внежанровые, ходить по квадрату их смыслов придется опять и опять.
Источник: Shakshuka.ru
Рефлексы «думающих людей»
Трагедия правого лагеря заключается в том, что его лидеры все ищут легитимации со стороны «прогрессивной общественности»
«Жестокость Либермана» — таков заголовок редакционной статьи газеты для думающих людей «Гаарец» от 3-го октября. Лаконично, ничего не скажешь.
Либерман — жестокий. Мир — хорошо. Оккупация — плохо. Трамп — диавол. Национализм — зло. Думающим людям надо все объяснять коротко и предельно ясно. В их маленьких головах, как правило, сложные сентенции не умещаются. Лозунги и мемы на уровне «власть народу» и «отнять и поделить».
Вам, наверное, интересно, в чем заключается жестокость Либермана. Как поясняет неведомый автор, министр обороны Израиля принял волевое решение ввести режим блокады палестинских территорий на время праздника Суккот, то есть с 4-го по 15-е октября. Жители Западного берега и сектора Газы смогут въехать в Израиль лишь в гуманитарных целях.
Сурово, ничего не скажешь. И даже противозаконно, если верить статье. Есть, судя по всему, какой-то закон, по которому арабские крестьяне и рабочие могут и должны регулярно навещать чужие земли. Решение Либермана, сообщают нам, суть есть коллективное наказание, которое тоже, оказывается, запрещено неведомой мне конвенцией. Миллионы израильтян мечтают ввозить в страну товары без уплаты пошлины, а им не разрешают. Жестокость и коллективное наказание, по логике «Гаарец»…
Наверное, скучно было Либерману. Сидел он в своем кабинете в Тель-Авиве, обрывал крылья мушкам, да тосковал. Чем бы заняться? Может, оказать братскую помощь каталонцам, изнывающим под гнетом кованных нацистских лаптей мадридских полицаев? Или курдам выслать тонну-другую просроченных патронов? И вдруг пришла в его голову светлая мысль: а почему бы палестинцам не закрыть въезд в страну на весь Суккот? Вот взять — и закрыть!
Шутки шутками, но блокада арабов Иудеи и Самарии на праздники — это необходимая мера, и ничего нового в этом нет. Решение было принято при поддержке министра внутренней безопасности Гилада Эрдана и представителей полиции, при анализе общей ситуации. Напомним, что совсем недавно, 26-го сентября, палестинский рабочий из Бейт-Сурик застрелил трех израильтян у поселка Ар Адар. Год за годом ШАБАК предупреждает: на каждый еврейский праздник арабы готовят многочисленные теракты.
Что такое жестокость? Крайняя безжалостность и беспощадность. Велел ли Либерман снести к чертям собачьим всю деревню Бейт-Сурик и расстрелять всех членов семьи террориста? Велел ли не пропускать на территорию Израиля даже больных палестинцев, пусть, дескать, помирают? Нет, не велел. Это был бы жестокий шаг, который, полагаю, поддержали бы многие израильтяне. Стереть с лица земли, наказать невинных, убивать все и вся — вот она жестокость. Решение министра ограничить доступ палестинцев к израильским городам — это даже словом «жёсткость» не назовешь. Так, в меру суровое решение, продиктованное здравым смыслом да советами специалистов.
У левых, и уж тем более леворадикальных прекраснодушных идиотов есть один главный «павловский» рефлекс - они всегда становятся на сторону террористов. Арабы и мусульмане всегда будут жертвой, а еврей (англичанин, американец, христианин) не может не быть агрессором и оккупантом. Палестинцы хотят зарезать на праздник десяток-другой евреев, а последние не готовы на это соглашаться. Соответственно, евреи — в лице Либермана, конечно же, а не читателей газеты «Гаарец» — жестокие люди.
Трагедия правого лагеря заключается в том, что его лидеры все ищут легитимации со стороны «прогрессивной общественности». Обещают избирателям одно (например, уничтожить ХАМАС), а после выборов никак не решаются сделать шаг вперед, боятся гневных статей в том же «Гаарец». Хочется им слыть добрыми, мудрыми, хорошими. Вот только авторы «Гаарец» представляют в лучшем (для них) случае лишь мизерный процент населения. Остальные хотят, чтобы ими правили решительные люди, которые будут искать одобрения народа, а не наиболее паскудной его прослойки. Которые не готовы поступиться нашими жизнями лишь для того, чтобы получить комплимент от шакалов пера.
И последнее — о блокаде. Автор этих строк (а не неведомый писака из «Гаарец», которому-то и подписаться под своей туфтой не хочется) тоже ограничен в передвижении — никак не может въехать в Иран, Кувейт или Ирак. Даже если цели будут настолько гуманитарными, что и гуманитарней-то некуда. Ан нет, нельзя. Блокада! Интересно, есть ли шанс на то, что бумагомаратель с улицы Шокен напишет в честь меня статью. «Жестокость Роухани», например. Или слабо?
Источник: «Мнения»