«Войны за хамец» могут свалить 36-е правительство Израиля
Эта тема расколола страну поровну
В Израиле существует давняя традиция устраивать жестокие «пищевые побоища» за несколько недель до Песаха — из-за запрета приносить хамец (квасное), в общественные места во время праздника. В целом, светские израильтяне выступают против таких запретов, утверждая, что это форма религиозного навязывания, в то время как более традиционные и консервативные граждане утверждают, что подобные правила необходимы для поддержания еврейского характера государства.
Правила, касающиеся хамца, взяты непосредственно из Библии. В главе 12 Книги Шмот говорится, что закон посвящен исходу еврейского народа из Египта, который, согласно Библии, произошел так быстро, что хлеб не успел подняться и закваситься. Поэтому в праздник Песах евреям не только запрещено употреблять все квасное, но они также обязаны удалить его из дома. Тот, кто не выполнит это требование, «будет изгнан из дома Израиля».
За пределами Израиля это библейское постановление считается исключительно индивидуальной проблемой: евреи очищают свои дома, автомобили и рабочие места от хамца (или продают, чтобы в их собственности во время Песаха его не было) или оставляют все как есть. В Израиле, однако, дело обстоит сложнее: Что означает этот запрет для общественных мест, например, для больниц и армейских баз?
В течение многих лет в некоторых больницах действовал прямой запрет на пронос хамца внутрь. При входе в здания охранники проверяли сумки на наличие такой «контрабанды». Аналогичные правила были введены на армейских базах — как для солдат, так и для посетителей.
Эти обыски на входе в больницы и на военные объекты вызвали ответную реакцию со стороны организаций, борющихся с религиозным диктатом, которые в итоге передали этот вопрос на рассмотрение Высшего суда справедливости (Багац).
В последние годы противники запретов на хамец добиваются успехов. В 2020 году Багац признал такие запреты в больницах незаконными, а в этом — суд предварительно вынес аналогичное постановление в отношении армейских баз.
В свете этих юридических побед просекулярных групп, религиозные и консервативные законодатели используют все более апокалиптическую риторику в отношении последствий: некоторые из них утверждают, что эти шаги разрушают еврейский характер государства.
Премьер-министр Нафтали Беннет (справа) и член Кнессета Идита Сильман присутствуют на голосовании по государственному бюджету в актовом зале Кнессета в Иерусалиме 4 ноября 2021 года. // Фото: Yonatan Sindel/Flash90
В среду этот вопрос неожиданно стал потенциальной причиной падения нынешнего правительства, поскольку Идит Сильман, председатель коалиции и член партии «Ямина» премьер-министра Нафтали Беннета, использовала его как повод для шокирующего выхода из коалиции, в результате чего у той осталось всего 60 голосов в 120-местном Кнессете.
В последние дни Сильман выступала против указания министра здравоохранения Ницана Горовица больницам выполнять решение суда и не обыскивать сумки людей, входящих в их помещения. В своем заявлении об отставке на имя Беннета она указала на «ущерб, нанесенный нашим ценностям и стандартам».
В войнах за хамец, похоже, уже намечена первая жертва: 36-е правительство Израиля. Имея большинство в парламенте всего в один голос, правительство и коалиция теперь будут разделены поровну, и у каждого будет по 60 голосов. В нынешнем виде это правительство продержится максимум до марта 2023 года — крайнего срока, к которому оно должно будет принять бюджет.
Конечно, маловероятно, что именно проблема хамца привела Сильман к ее решению, поскольку решение суда было принято задолго до формирования этого правительства и без инцидентов выполнялось при предшественнике Беннета, Биньямине Нетаньяху.
В какой степени именно это помогло Сильман заключить сделку (а не карьерные обещания, данные ей главой оппозиции Нетаньяху) — известно только ей. Но сам вопрос является резонным.
Он находится прямо на перекрестке целей Израиля — быть одновременно еврейским государством, соблюдающим еврейские традиции, и демократическим государством, уважающим права людей исповедовать (или не исповедовать) религию по своему усмотрению.
Эта тема расколола страну поровну. Опрос, проведенный по заказу организации «Хидуш», которая поддерживает религиозную свободу в Израиле, показал, что 54% израильских евреев поддерживают разрешение солдатам приносить хамец на армейские базы для личного потребления во время Песаха, а 46% выступают против. Опрос, в котором приняли участие 500 респондентов, имел погрешность выборки 4,5 процента, что означает, что раскол по этому вопросу может быть еще более значительным.
Как и в случае со многими другими проблемами израильской политики, этот вопрос также разделил население по партийному признаку. Опрос «Хидуша» показал почти полную поддержку запретов на хамец среди тех, кто причисляет себя к сторонникам религиозных и правых партий, а среди электората левых и центристов наблюдалась почти полностью противоположная картина. Исключением является правая, но последовательно секулярная партия «Исраэль Бейтену», сторонники которой также практически полностью выступают против запрета квасных продуктов в общественных местах.
Хотя Главный раввинат утверждает, что разрешение проносить квасное в больницы может затруднить контроль за тем, чтобы пища, подаваемая в тамошних столовых, не содержала следов хамца, эти аргументы были в основном отклонены судами. Более того, это не соответствует реальности больниц за пределами Израиля, в которых нет подобных запретов, но которые все же могут предоставлять кошерную для Песаха пищу пациентам из числа соблюдающих иудеев.
В израильской больнице // Фото Miriam Alster/Flash90
«В этом нет ничего плохого с точки зрения еврейского закона. Есть что-то эмоционально неправильное. Людям, которые не едят хамец на Песах, неприятно это видеть», — говорит Томер Персико, академический директор учебной программы «Колот» и научный сотрудник Института Шалом Хартмана, часто выступающий с комментариями по вопросам религии и государства.
По его мнению, этот вопрос затрагивает не менее важный, но более абстрактный принцип еврейского характера Государства Израиль: «Это борьба за равенство, за то, как выглядит общественное пространство. В этом смысле она похожа на борьбу за гражданские браки, гиюр, общественный транспорт в шабат и на все другие споры о религии и государстве или еврейской идентичности в публичном пространстве».
Больницы и армейские базы
В 2020 году, после обращения Светского форума, Багац постановил, что запрет на хамец в больницах является незаконным, хотя и оставил открытой дверь для компромисса или для принятия более детального законодательства по этому вопросу в будущем.
В своем решении судьи взвесили как права пациентов, не соблюдающих библейский запрет на квасное во время Песаха, так и права больных, соблюдающих это правило, на доступ к приемлемой для них пище. В конечном итоге суд вынес решение против запретов.
«Особенно применительно к больницам, где люди теряют значительную часть своих прав и вынуждены бороться с физическими трудностями в отрыве от повседневной жизни дома, мы должны действовать справедливо и сострадательно и сохранять, насколько это возможно, уважение к человеку, неприкосновенность его частной жизни и право на удовлетворение его основных потребностей», — постановили судьи.
Сержант ЦАХАЛа окунает кастрюлю в кипящую воду, чтобы подготовить ее к празднику Песах. // Скриншот Youtube
Согласно постановлению от апреля 2020 года, которое было вынесено вскоре после праздника Песах, охранники не могут обыскивать вещи посетителей, давать какие-либо указания по поводу принесения некошерной для Песаха пищи или обсуждать этот вопрос. Суды объяснили эту последнюю строгость тем, что она необходима в свете «явных и неотъемлемых различий в полномочиях» между охранниками и посетителями.
Ультраортодоксальные члены Кнессета выступили против этого решения. Главный раввинат заявил, что решение суда может побудить соблюдающих евреев избегать больниц во время Песаха и тем самым поставит под угрозу их здоровье. (Этого, однако, не наблюдается за пределами Израиля, где больницы, несомненно, не являются «хамец-фри».)
Этот запрет на запреты впервые вступил в силу в прошлом году, при премьер-министре Нетаньяху и министре здравоохранения Эдельштейне, и был реализован без серьезных инцидентов и жалоб, в том числе со стороны тех членов Кнессета, которые сейчас осуждают эту политику.
В начале этого года Багац предварительно отменил аналогичные запреты и на армейских базах — по ходатайству организации «Хидуш» и родителей 14 солдат.
Хотя дело еще не решено окончательно, суд 1 марта принял временный запрет военным проводить обыски личных вещей солдат и посетителей армейских баз на предмет квасного.
Судьи также призвали военных рассмотреть возможность смягчения запрета, разрешив солдатам употреблять хамец в некоторых местах армейских баз (при условии, что на остальной их территории квасного не будет).
Законодательное закрепление запретов
Поскольку эти запреты не нашли поддержки в суде, некоторые члены Кнессета предложили специальное законодательство, чтобы разрешить запреты.
Два подобных закона приняты уже давно: один, от 1962 года, так называемый Закон о свинине, — запрещает выращивание и забой свиней по всей стране, а другой, от 1986 года, Закон о хамце, — запрещает выставлять квасные продукты на продажу во время Песаха (хотя на самом деле не запрещает их продавать).
Маца в иерусалимском супермаркете // Фото: Yossi Zamir/Flash90
Персико отметил, что эти законы были приняты в другое время, когда общество придерживалось иного мировоззрения: «Раньше было ощущение, что эти вопросы касаются не только религии, но и национального характера государства. Это начало меняться в 1990-х годах. То, что раньше было принято, теперь представляется анахронизмом», — сказал он.
Кроме того, по его словам, эти законы носят менее личный характер. Закон о свинине не запрещает есть свинину, а закон о хамце не запрещает есть хлеб во время Песаха. Действительно, многие светские израильтяне каждый год во время праздника ездят в близлежащие арабские города, чтобы купить хлеба. Существующие законы также не очень активно соблюдаются, отметил Персико.
Однако закон, запрещающий приносить в больницы квасные продукты, напрямую контролирует пищевые привычки находящихся там пациентов, которые, как правило, оказались там не по своей воле. «Влезать в вашу тарелку — это уж слишком даже для умеренных консерваторов», — отметил Персико.
Действительно, подобные предложения встретили противодействие не только со стороны светских групп, но и со стороны религиозных и правых членов Кнессета, включая министра религиозных служб Матана Кахану, который, конечно, не является бастионом светской идеологии.
«Никто в Государстве Израиль не думает, что закон, позволяющий охранникам обыскивать сумки посетителей на входе в больницы, предотвратит попадание хамца в больницы,— написал Кахана в Facebook в прошлом месяце. — Подобный закон приведет к прямо противоположному результату. Еще больше евреев отдалятся от иудаизма. Я на миллион процентов убежден, что просьба к гражданам Израиля, которые не соблюдают кашрут в Песах, помочь своим братьям, которые строго хранят эту важную заповедь, приведет к гораздо лучшим результатам», — сказал он.
В этом — и в еще немногих вопросах — Кахана и Персико солидарны.
«Религиозные люди имеют полное право — и, если вы спросите меня, это абсолютно приемлемо — просить светских быть внимательнее. И светские должны быть внимательны! Я не светский человек, но если бы я был светским, я бы был предусмотрителен и не приносил хамец в больницу, а если бы и приносил, то прятал бы его», — сказал Персико.
Представительница иерусалимской больницы «Хадасса» сказала, что в этом году учреждение действительно будет придерживаться такой линии поведения: оно полностью подчинится решению суда, но попросит сотрудников и посетителей быть внимательными и не приносить хамец».
Она добавила: «Никого не будут заставлять или принуждать. Не будет никаких обысков, и охрана не будет привлекаться».
Times of Israel, перевод Якова Скворцова
О новой книге Дины Рубиной «Маньяк Гуревич»
Чужая речь становится своей, родная речь родною остаётся. Вдали от пророссийских тополей, поближе к обжигающему солнцу
«Сюжетом для небольшого рассказа» называл человеческую жизнь великий Чехов. Формула точная и всеобъемлющая. Разве что, рассказ по ходу повествования может расшириться до размеров романа, и количество сюжетов при этом прихотливо меняется, как самой жизнью, так и в соответствии с волей и талантом рассказчика. «Вот Вам сюжет!» — восклицает герой романа Дины Рубиной «Маньяк Гуревич», предваряя очередную житейскую историю. С возрастом у каждого из нас в памяти накапливается целая кладовка воспоминаний, которыми хочется поделиться в надежде, что их поучительная привлекательность заинтересует родню и окружающих. Рассказы доктора Гуревича, изложенные талантливой Диной Рубиной, и привлекают, и увлекают, веселят и развлекают, иногда и поучают. Но главное – не надоедают. Книга, на страницах которой разворачивается и проходит вся жизнь Семена Гуревича, от детских приключений, до взрослых переживаний и умозаключений, читается на одном дыхании (и это при всей банальности фразы – чистая правда).
«Добрая книга, что по нынешним временам, уже редкость» — так сказал приятель, прочитавший по моему совету это своеобразное жизнеописание Гуревича. На мой взгляд, приятель прав. Книга добрая и трогательная, временами веселая и смешная (часто), временами – грустная и печальная (но, всё ж, печаль её, как завещал классик, светла). Именно такие книги наиболее востребованы в дни мира и войны (особенно), а также карантина, который похож на мир и войну, как сказал бы герой «в одном флаконе». Герой, который на страницах романа превращается из любознательного и вдумчивого мальчика в умелого и опытного доктора, вызывает симпатию и сочувствие, ему веришь, потому что он – свой, как принято сейчас говорить, реальный, со всеми своими достоинствами и недостатками (у кого их нет?) В книге мастерски и достоверно представлено время, от 50-х годов прошлого века до наших дней. Да и места, где проистекали события, явлены, как в кино, подробно и четко, с деталями и незабываемыми мелочами, которые замечают только влюбленные в жизнь свидетели и участники этого вечного в своей прерывистости процесса ожидания чуда. Причём, места эти – от центра и окраин Ленинграда-Петербурга до окрестностей Земли Обетованной. История семьи Гуревичей стала, подтверждая классика, основой сюжета, может быть, и для небольшого (это естественно, жизнь длится обычно не очень долго), но увлекательного рассказа, незаметно превратившегося в роман (что тоже случается на каждом шагу).
«А вот поди ж ты: памяти не прикажешь декорацию сменить. Память металась от сугроба к сугробу, продираясь в карете скорой помощи по обледенелым дорогам, сквозь метельную кисею, увязая в снежных заносах, буксуя в рытвинах… Впрочем, фольклор бывалых врачей неотложки многим знаком – все мы либо врачующие, либо врачуемые. Опять же, писатели не чураются разных забавных врачебных историй: отображают художественно. Тема популярная и сильно амортизированная».
Среди забытых басен и былин, среди небрежно отзвучавших песен, не раб, по сути, и не господин, но, может быть, кому-то интересен. Возможно, интересен тем, что жив, что в памяти – прошедших дней отрава. А прошлый снег, следы припорошив, идёт, как кот, налево и направо…
Вполне закономерен вопрос: «А почему в заглавии герой обозначен маньяком?» Детективные фантазии нынешнего времени приучили, что маньяк – это обязательно сексуальный, и звать его должны Чикатило или как-то наподобие того. Скажем сразу, Гуревичу это совсем не свойственно. А вот чрезмерное (по мнению строгой, но душевной мамы) стремление к справедливости, порядочности, ответственности, вкупе с добротой и юмором, любознательностью и отзывчивостью, трудолюбием и любовью к жизни – это его. Он действительно любит жизнь. Можно сказать, маниакально. И не просто жизнь, но и всё (и всех), что это понятие объединяет. В этом смысле мы тоже (в разной степени) немножечко маньяки, и потому, наверное, биографическая одиссея доктора Гуревича воспринимается, как жизнеописание близкого, почти родного человека.
«…Папа говорил, что у Сени маниакальное воображение; что он не чувствует грани между игрой и реальностью; что, в сущности, он постоянно прописан в своих фантазиях, не желая возвращаться назад, в просто жизнь. И потому ему будет трудно существовать в социуме. Папа говорил это не Сене, а маме, когда думал, что сын уже спит. Но Сеня не спал. Он играл сам с собой в войну злых и добрых пиратов. Надо было лежать вмертвецкую, чтобы обмануть злых. Эх, жалко: если б удалось протащить в постель столовый нож, то ночью можно было бы заколоть злых пиратов. Что такое социум? Где это? Если там такая же деревянная уборная с вонючей дырой, как в Вырице, даром ему этот социум не нужен! «Ребёнок как ребёнок, – отозвалась мама раздражённым шёпотом. – Я тоже бог знает что выдумывала в детстве!»
Провинциальных снов задумчивый простор, неспешный, как туман, окраины укрывший, как времени с судьбой негромкий разговор, который души рвёт и манит выше крыши. Но в небе – облака, а на земле уют, порядок простоты и простота порядка. И только по ночам по-прежнему зовут не пойманные сны, летая без оглядки.
Эту книгу, наверное, можно назвать семейной сагой. О семье в ней говорится постоянно и с любовью. Семья, правда, претерпевает по ходу действия вполне естественные изменения. На смену родителям и дедушкам с бабушками приходит жена, потом дети и, как водится, внуки. Но градус любви при этом не снижается. Просто сам Гуревич, став дедушкой, продолжает семейные традиции, и это в духе героя, справедливо и трогательно. В подтверждение того, что написано это мастерски, душевно и весело, приведу отрывок, в котором семейный воскресный завтрак отражается не только в глазах и сознании сидящих за столом, но и в раскаленной эмалированной поверхности чайника. И она рождает совершенно неожиданные размышления, предположения и результаты.
«Мама нажарила блинов, они лежали на блюде кружавистой горкой. В серёдку блина с ножа спускали кусочек сливочного масла, тот плюхался и растекался пенистой лужицей; сверху вываливали и расправляли по блину ложку повидла или джема. Затем блин обстоятельно заворачивали конвертиком или подзорной трубой. Только к глазу не поднесёшь: всё потечёт по руке, однажды такое уж было… Про нож и вилку знаем, не маленькие, но интереснее же взять самому, наклониться, отклацать зубами и жамкать добычу, представляя, что ты крокодил. Или бенгальский тигр! Прекрати строить жуткие рожи… Родители, как всегда, обсуждали что-то своё, врачебное, спорили, перебивали друг друга, перескакивали с темы на тему, вскрикивали, порой хохотали… Мама вышла и вернулась из кухни с голубым эмалированный чайником. – Осторожно, чтобы я вас не обожгла! – объявила, и поставила чайник в центр стола на круглую чугунную подставку.
– Приют пиров, ничем невозмутимых… – проговорил папа голосом «на цыпочках». И потянулся за сахарницей. Сеня сидел, смотрел в круто-голубую сферу чайника, наверняка ужасно горячего, и думал: а если б мама не предупредила, и я бы коснулся его? Как можно проверить, не касаясь, – обжигает или нет? А, вот как: плюнуть! Если чайник горячий – плевок зашипит! Сеня был изобретательным мальчиком. Папа говорил, что у него парадоксальный ход мыслей и интересные отношения с реальностью. Он стал собирать во рту всю наличную слюну для полноценного научного опыта. Мама в эту минуту рассказывала, какой невероятный букет роз преподнёс ей вчера один счастливый немолодой папаша… Сеня, наконец, подсобрал достаточно слюны, подался вперёд и харкнул на чайник роскошной шипучей блямбой. Чайник и правда оказался ужасно горячим. Опыт удался! Мама запнулась и опустила руки… Она не смогла сразу найти в себе переключатель регистров на ругань, что с мамой крайне редко случалось. Сидела и молчала, уронив на колени раскрытые ладони, из которых, казалось, только что выпал тот огромный букет роз. Папа прокашлялся и мягко проговорил:
– Сынок, ты к чему это… э-э…?
– Идиот, – сказала мама упавшим голосом. – Испортил такое утро!»
Не слова, не отсутствие слов… Может быть, ощущенье полёта. Может быть. Но ещё любовь – это будни, болезни, заботы. И готовность помочь, спасти, улыбнуться в момент, когда худо. Так бывает не часто, учти. Но не реже, чем всякое чудо. Чудо в романном пространстве случается часто. Ведь роман — о любви и о жизни. В которой любовь важнее всего остального. По крайней мере, врач-психиатр Семен Гуревич в этом не сомневается. Очень интересны и актуально злободневны рассуждения о природе протестов в обществе, о роли лидеров и их самосознании, абсолютной уверенности в своей правоте и нетерпимости к иному мнению. И всё это, тем не менее, на фоне любви.
«Многие психиатры, и Гуревич не был исключением, были убеждены, что все эти пассионарии, бесстрашно восстающие на систему, которая своротит любого, даже не заметив его, просто сдует лёгким чихом, – люди психически неуравновешенные, а часто просто больные люди. Ибо чувство реальности и здоровый страх за жизнь свою и своих близких присущи как раз здоровому человеку… Он был весьма далёк от социальных протестов, в чём бы те ни выражались: в обличительных речах на публике, в антисоветских высказываниях, самиздатских подпольных бестселлерах, в демонстрациях горстки отчаянных и, конечно же, психически неуравновешенных людей. Всё это его как-то не увлекало. Гуревич… считал, что для его единственной жизни найдётся применение более разумное, что ли, более вдохновляющее; наполненное трудом, хорошими книгами, семьёй и любовью».
Всё было медленно к несчастью, со скрипом открывались двери. Власть времени и время власти, учили верить и не верить, и привыкать к потерям тоже — друзей, что трудно и не трудно. До одурения, до дрожи, себя теряя безрассудно, терпеть, и праздничные даты хранить, как бабочку в ладони, чтобы когда-нибудь, когда-то найти их в грузовом вагоне. Найти всё то, что потерялось, неосязаемою тенью… А что осталось? Просто малость — любовь и ангельское пенье.
И ангельское пение тоже присутствует в книге. Я имею в виду стихи и тень судьбы замечательного поэта Алексея Зайцева. Эта тень мелькнула и в жизни доктора Гуревича, который, будучи воспитанным отцом на поэзии Пушкина, сразу смог оценить уровень неизвестного поэта, обитавшего на тот момент в психиатрическо-исправительном учреждении. Увы, такова была реальность, и в этом случае непреодолимая тяга к справедливости (маниакальная) проявилась в попытках оказать помощь поэту, спасти его рукописи. На мой взгляд, явление Поэта в книге делает её пространство более просторным и повышает его этажность. Я благодарен автору за стихи Алексея Зайцева, который, к сожалению, лишь блеснул на поэтическом горизонте великой русской поэзии. Тем не менее, оставил в ней свой, ни с кем не сравнимый след.
«…Валяй, калечь мою судьбу, руби мою лозу! …но после смерти я в гробу отсюда уползу.
В Земле проделаю дыру, незримый, как ЧК. И если весь я не умру, то знай, что здесь я не умру. Прощай же. Тчк…»
«…Ему приснилась вдруг столовая на станции «Москва – товарная»,
Нельзя сказать, чтобы урловая, но приблатнённая – весьма.
Там подают борщи лиловые, в них звёзды плавают коварные…»
«В жизни всему уделяется место, рядом с добром уживается зло» — строки Владимира Войновича из полузабытой ныне песни «Рулатэ» абсолютно верно отражают житейские коллизии во все времена. И в книге это проявляется тоже. Она ведь о жизни. А в ней бывают не только веселые случаи и забавные истории. В ней рушатся государства, меняются климатические условия и общественные отношения…
Всё это испытали на себе те, на чью судьбу выпало крушение великой страны и последовавшее недоброе время перемен, которое и сегодня вспоминается с содроганием. Фамилия Гуревич тогда гарантировала двойную порцию опасений и переживаний не за благополучие, а за жизнь. Внезапное обнищание породило традиционный всплеск антисемитизма. Поиск и наказание виноватых (пусть и бездоказательно) – забава старинная и не надоедающая. Не терпящий несправедливости доктор выход нашел в отъезде. И понять его очень легко. И упрекнуть при этом, практически, невозможно.
«…Вообще, было страшно за семью. Остановки в их районе были заклеены мерзкими листовками свинцоворожих черносотенных публицистов. Там и тут молва выдыхала вонючий выплеск антисемитской волны, и всё это отравляло воздух далеко вокруг, как засорившаяся канализационная труба изливает мутное содержимое на дорожки парка и детскую площадку, и тогда уже ни запах роз, ни новенькая горка никого не могут порадовать. Великий и прекрасный город на Неве вонял, как разлившийся канализационный коллектор, и наличие в нём Эрмитажа, Ростральных колонн, Медного всадника или Клодтовых коней не успокаивало и не вдохновляло…
Миллион народу встал на крыло и перелетел в другой ареал обитания. Такое случается в природе с птицами, животными или насекомыми; с людьми это происходит в периоды мировых катаклизмов и общественных потрясений… Или по воле какой-то непостижимой силы. В апокалиптической стае, заполонившей небеса, неслась в неизвестное и семья Гуревичей…»
Уезжают старые друзья, улицы знакомые без них, как осиротевшая семья. Да и город будто бы притих. Улетают старые друзья. Не как птицы, что вернутся вновь. Новые и дальние края убивают старую любовь. Ну, а я по-прежнему – «Привет!» Это же немыслимо – «Прощай…» И мучительно ищу ответ между «оставайся – приезжай». Чужая речь становится своей, родная речь родною остаётся. Вдали от пророссийских тополей, поближе к обжигающему солнцу. И средиземноморская жара внимает жгущим пушкинским глаголам. И, кажется, «пора, мой друг, пора» понятней здесь и грустным, и весёлым… Чужая речь стала, в конце концов, своей. Талантливый доктор Гуревич смог подтвердить диплом и квалификацию, доказать всем (в том числе, и себе), что он в состоянии преодолеть все преграды. Он стал успешным врачом там, где хороших медиков на квадратный километр не меньше, чем деревьев в средней лесополосе, а под занавес карьеры, даже начальником (не самым большим, но, всё же)… Всё это было очень трудно и не быстро (а разве эмиграция бывает легкой)? Но он смог! Не потеряв лица, не изменив своим принципам и друзьям, оставшись таким же, каким был всегда – маниакально справедливым, отзывчивым и весёлым. И ещё – сентиментальным. И, вспоминая своего деда, который с любимым внуком ходил стричься и есть ленинградское мороженое, он идет теперь со своим внуком в местную парикмахерскую, словно закольцовывая жизнь и судьбу. И это трогательно до слёз. Так трогательно, что вместе с Семеном (не сомневаюсь в этом) всплакнет и немалое количество читателей. И эти слёзы будут дороже бриллиантов в оценке книги. А для чего они ещё пишутся? Чтобы немножко посмеяться, немножко поплакать, немножко подумать о жизни, в которой встречаются не только злые, но и совсем добрые маньяки. Пусть они будут нам здоровы…
«…И постригла обоих в точности так, как пятьдесят лет назад мастер Гера стриг Сеню Гуревича и деда его Саню. Сеня был очень похож на деда. А внук был просто маленькой копией Гуревича… Они вышли из парикмахерской и пошли торжественно угощаться мороженым. («Ну что, Сенечка-сынуля, захаваем мороженку? Или ну его на хер?») И в кафе вокруг тоже были зеркала, зеркала, в которых Гуревич видел новеньких- модельных деда и внука. Молодцеватые такие парни с опрятной экономной стрижкой. Это была до боли в сердце знакомая пара. Ему показалось, что время сдвинулось, прокрутив где-то там, во вселенной, некий положенный круг, и вернулось, чтобы совершить именно с этими людьми – пусть и в другой местности, и на другом языке – ещё одну прогулку по давней, обжитой и пока ещё совсем не надоевшей человеческой орбите. Значит, всё правильно, – думал Гуревич, – всё идёт нормально и правильно. И мы никогда ни за что не умрём».
А ради чего, объясни, сквозь пальцы текут эти дни, еще объясни мне, куда текут они, словно вода. И что ожидает всех нас в тот самый неведомый час, когда вдруг отключится свет – и вот уже времени нет для тех, кто уходит во тьму. Куда и зачем – не пойму…
Клаузура