Возьмемся за руки, друзья?
За неимением театра в период коронавируса, главные спектакли стали происходить на политической сцене
Спать легли однажды дети –
Окна все затемнены.
А проснулись на рассвете –
В окнах свет – и нет войны!
С.Михалков
Именно это стихотворение из моего детства вспомнилось мне во вторник, наутро после разрешения (временного) правительственного кризиса и голосования в кнессете по законопроекту Цви Хаузера. Этот законопроект дал отсрочку даты принятия бюджета на 120 дней. То есть, до 24 декабря, когда во всем христианском мире будут усаживаться за рождественский стол. Этот период в 120 дней вызвал у меня еще одну культурную ассоциацию – с названием знаменитого фильма Пьера Паоло Пазолини «120 дней Содома». Похоже, это название точно отражает, что нас ждет в кнессете в ближайшие четыре месяца.
Закон Хаузера парадоксальным образом решает, казалось бы, неразрешимую задачу: какой бюджет принимать – одногодичный или двухгодичный. На 2020 год принимать, вроде, уже бессмысленно – вопросы финансирования неотложных мер этого года решались частичными конкретными законами и решениями – выделением дополнительных средств минздраву, минобразования, минобороны. Закон Хаузера также дает возможность перечислить дополнительные 400 миллионов шекелей на нужды ешив. А если на 2021 год – то он автоматически становится одногодичным, как требовал Нетаниягу, и охватывает 2021 год, как требовал Ганц. Гениальный, достойный хелмских мудрецов, выход из тупиковой ситуации, в результате чего оба премьер-министра – действующий и подменный – будут удовлетворены. Впрочем, я не думаю, что 24 декабря будет принят какой-нибудь бюджет. Но даже загадывать не берусь, с чем мы придем к этому дню. Прогнозировать в Израиле, что будет через 120 дней, можно лишь с той же степенью достоверности, с какой описывал будущее Рэй Брэдбери в романе «451 градус по Фаренгейту».
За неимением театра в период коронавируса, главные спектакли стали происходить на политической сцене. Так, комическое представление состоялось в воскресенье на заседании финансовой комиссии кнессета, которая должна была утвердить законопроект Цви Хаузера и рассмотреть поправки к нему. Ахмед Тиби, хитро улыбаясь, предложил внести в текст законопроекта ма-а-ленькую поправочку: «Соглашение о ротации на посту главы правительства будет соблюдено». Вся финансовая комиссия разразилась дружным хохотом. Эта перспектива, и впрямь, уже выглядит смешно.
В последнюю неделю ставки в политическом покере постоянно росли. Если до этого комментаторы (признаюсь, что и я) почти со стопроцентной уверенностью говорили о роспуске кнессета и новых выборах, то вдруг ситуация изменилась. Известно, что Нетаниягу не любит рисковать и предпочитает играть наверняка. По инсайдерской информации некоторых комментаторов стало известно, что внутренние опросы по заказу «Ликуда» показали, что шансы на успех в ноябрьских выборах, в лучшем случае, фифти-фифти, и стоит подождать более надежного момента, чтобы развалить коалицию и пойти на выборы. Нетаниягу стал сомневаться. То есть, в полном соответствии с формулой «сто девятнадцать депутатов не хотят выборов, и лишь один колеблется». Напряжение в противостояние Ганца и Нетаниягу добавили лидеры религиозных партий. По слухам, они рекомендовали Ганцу твердо стоять на своем, потому что Нетаниягу уже не хочет выборов и в последнюю секунду пойдет на попятную.
С этого момента стала тикать бомба с часовым механизмом. Вы обратили внимание, что во всех боевиках тикающие бомбы почему-то имеют электронное табло с обратным отсчетом времени? В реальной жизни такое табло никому не нужно. Никто из террористов не придет проверять, сколько минут и секунд осталось до взрыва. Но бомбы в кнессете взрываются и разряжаются по законам блокбастеров. Да и сюжет развивается по законам триллеров. С этого момента инициатива в политическом покере перешла к Ганцу. Он знал, что ему терять нечего, потому что всё, что он мог, он уже потерял, но что-то из потерянного он может отыграть. И повысил ставку: не только отклонил требование Нетаниягу о передаче назначений на руководящие посты в правоохранительной системе в руки политиков, но выдвинул свое требование, на котором раньше не слишком настаивал: утвердить устав работы правительства, предусмотренный коалиционными соглашениями. Устав оговаривает механизм принятия решений на паритетных началах, несмотря на разницу в числе министров от «Ликуда» и «Кахоль Лаван». Нетаниягу ранее от этого уклонялся.
Напряжение продолжало расти, бомба продолжала тикать, но все уже были почти уверены, что, как и положено в блокбастере, в последнюю минуту отважные герои бомбу разрядят. И, опять-таки, в полном соответствии со сценариями, перед этим они произнесут высокие слова о долге, родине, своей личной ответственности заклеймят противников.
Увы, в наше время уже не кино является отражением жизни, а жизнь строят по законам кино. Накануне голосования Нетаниягу выступил по телевидению и заявил, что он решил поддержать законопроект Хаузера. А если закон не будет принят, то он не виноват, а грех будет на совести Ганца. При этом Нетаниягу слез со своего главного требования, не имеющего никакого отношения ни к бюджету, ни к экономике, ни к коронавирусу: «Я также сообщил, что не буду вмешиваться в назначение генерального инспектора полиции, государственного прокурора и юридического советника правительства». То есть, в этом покере Ганц, похоже, впервые переиграл многоопытного Нетаниягу.
В свою очередь, Ганц, за несколько часов до голосования в Кнессете, уже понимая, что Нетаниягу просто некуда деваться, выступил с резкой речью, пожалуй, самой яркой за все время своего пребывания в политике. И вполне достойной лидера… оппозиции. Ни разу не назвав имени и должности Нетаниягу, он заявил, что не позволит «назначать марионеток на важные государственные посты». Ведь все и так знают, кто хотел назначать руководителей правоохранительных структур. Ганц предупредил, что ситуация в стране накалена до предела, и, если страна пойдет на выборы, то противостояние выплеснется на улицы, и может пролиться кровь. Боюсь, что Ганц не нагнетал и не преувеличивал.
Нетаниягу, как обиженный ребенок, заявил перед самым голосованием, что «не припомнит, чтобы он когда-либо говорил о Ганце в таком тоне». Но ему и вправду деваться уже было некуда, и, сделав хорошую мину при плохой игре, он призвал «взяться за руки и сотрудничать». В общем, благостная картинка по известной песне «возьмемся за руки, друзья». Закон Хаузера прошел большинством в 67 голосов против 37.
Компромисс заключается в том, что, учитывая пожелание «Ликуда», будет создана паритетная комиссия для выработки механизма назначения высокопоставленных чиновников, но в период действия закона Хаузера не будет назначения на посты руководителей правоохранительных структур. В свою очередь, «Ликуд» согласился на требование «Кахоль Лаван» об утверждении устава работы правительства.
Принятый закон вовсе не означает, что правительству теперь гарантировано еще 120 дней существования. Отнюдь. Коалиция рухнет, как только Нетаниягу почувствует удобный момент, чтобы идти на выборы, которые принесут ему победу. Вопрос только в том, когда наступит такой момент и наступит ли вообще.
Еврейское слово в защиту Глинки
Из числа обвиняемых выведен только Римский Корсаков, поскольку выдал дочь за еврея
Кампания Black lives matter, перекинувшись из США в Европу, в начале июля достигла Берлина. Россию эта новость взволновала, поскольку касалась композитора Глинки. Для евреев же новость стала и вовсе откровением, поскольку немцы обвинили автора «Жизни за царя» в антисемитизме. «Лехаим» не мог пройти мимо абсурдного поклепа и призвал к защите честного имени композитора, который был не юдофоб, а скорее, юдофил.
История началась с того, что, в контексте норм новой этики, название станции берлинского метро Mohrenstraße («Улица мавров») сочли расистским и решили поменять на «Улицу Глинки», благо сама улица неподалеку, а Глинка в Берлине жил и умер. Идею отмели как негодную: во‑первых, нашелся более удобный претендент на право быть упомянутым в подземке, а во‑вторых, Глинка якобы был антисемитом, а это для немцев табу. Об «антисемитизме» Глинки проинформировали публику несколько изданий — и чемпион «желтой прессы» таблоид Bild, и Berliner Zeitung, и некоторые другие. Среди этих изданий — к счастью, не самых авторитетных — была и Judishe Gemeinde — еврейская газета, чья реплика в общем хоре оказалась едва ли не самой безграмотной и позорной.
Не снеся клеветы в адрес классика, на нападки ответил коллега Михаила Ивановича, известный российский композитор Владимир Тарнопольский. Его аргументированный ответ был опубликован на немецком музыкальном интернет‑портале, а затем, по‑русски и в полном объеме, на colta.ru.
К этому анализу мы еще вернемся — в надежде проследить, как легко перехватывает Германия еврейское оружие (борьбу с антисемитами). Чтоб они так Герберта фон Караяна клеймили, дважды вступившего в НСДАП!.. Но все же Германия в этом «Глинкагейте» (термин Тарнопольского) оказалась не первой, поэтому прежде обратимся к первоисточнику — газете The New York Times.
Источник дезинформации
Мифотворцем, с чьих измышлений скопировали свое обвинение немецкие журналисты, оказался Ричард Тарускин, в 1990‑х — постоянный автор NYT, профессор Беркли и автор шеститомной «Оксфордской истории западной музыки». Его рецензия, способная превратить читателя в антисемита, опубликована в 1997‑м под названием «“Еврейские” песни антисемитов» и оценивает некий диск «Традиция!! Еврейские песни из России» (так в оригинале). На диске записаны произведения на еврейскую тему русских и советских композиторов — в тексте почти все они фигурируют как законченные юдофобы.
Из числа обвиняемых выведен только Римский‑Корсаков, поскольку выдал дочь за еврея. Автор оперирует понятием «московского ветхозаветного стиля», в рамках которого, по его мнению, русские интеллектуалы привыкли быть «антисемитами, но филогебраистами». Презирая евреев местечка, они якобы идеализировали библейских героев как «первых националистов» и воспевали их. В топку этого мифа летит и противопоставление «жид — еврей» (понимания, что в середине XIX века слово «жид» было употребимым, у автора нет), и даже история создания Шостаковичем цикла «Из еврейской народной поэзии» — в 1948, между прочим, году. Рецензент утверждает: «Самый ироничный штрих — это тот, который композитор не мог предвидеть: последняя строка последней песни гласит: “Наши сыновья стали врачами! Над нашими головами горит звезда!’’» Ну конечно, Шостакович, только что оплакавший Михоэлса, написавший в 1944‑м знаменитое Трио памяти И. И. Соллертинского, с центральной еврейской темой, — не мог предвидеть!..
Достается в рецензии даже Хачатуряну — его на диске нет, а автор, похоже, «гнал строку» (о это наше безоговорочное преклонение перед авторитетом NYT!). Однако Хачатурян — ученик Михаила Гнесина, который на диске есть. Тарускин утверждает, что интонации у Арама Ильича — не армянского толка, а заимствованы «из универсальной ориенталистской идиомы Гнесина». Вообще, объясняет американский музыковед, Хачатурян родом из Тбилиси, а жил в Москве, откуда у него взяться армянскому? Еврей Тарускин не в курсе, сколько в Тбилиси армян. Потому что вообще не в теме реалий и Российской империи, и СССР, что совсем не смутило редакторов издания.
Антисемитом он обзывает Александра Серова, автора оперы «Юдифь» и отца художника, даром что тот на четверть еврей (автор умалчивает, что и женился Серов на еврейке Бергман, написавшей оперу «Уриэль Акоста»). «Жидофобскими» обзывает Тарускин Мусоргского и Глинку — даже не объясняя, за что.
Ссылку на эту заметку в NYT прислал мне старый друг из Нью‑Йорка, поверивший газете и посетовавший, что в 1990‑х критика «антисемита» Глинки не была услышана. Понятно, что не придали ей значения ввиду неоднозначной репутации автора — оксфордский труд Тарускина посчитали слишком субъективным. Сын эмигрантов из Двинска, Тарускин родился в 1945‑м. Карьера исполнителя — играл на виоле да гамба в ансамбле старинной музыки — не задалась. Наверное, поэтому годы спустя он обрушился на жанр исполнительства на аутентичных инструментах со всей своей безапелляционностью. Тем более что удалась ему карьера спеца по русской музыке, благо русским он владел с детства. Однако к 1990‑м, после двух волн эмиграции, в США оказалось много серьезных музыкантов, знавших русскую музыку из первых рук. И поклеп Тарускина тогда не восприняли. Сегодня же его выволокли на свет, как когда‑то «Протоколы сионских мудрецов», — но уже в другой стране.
Немцы обвиняют
Переместившись из Америки 1990‑х в Германию 2020‑го, обратимся к тексту Тарнопольского. Речь в защиту Глинки его современный коллега, сверяясь с письмами и дневниками классика, начинает с главного музыкального учителя Глинки и его близкого друга — Зигфрида (Самуила) Дена. Выдающийся немецкий теоретик и историк музыки был евреем по происхождению. В повседневной жизни, читаем мы, Глинка тоже не был сколько‑нибудь ксенофобом: «Вот почти наугад взятый чисто бытовой эпизод одного из путешествий Глинки: “Из Дрездена поехали мы <…> во Франкфурт‑на‑Майне в колясках на долгих. С нами ехал студент, кажется израильского происхождения, который пел басом. Всякий раз как мы останавливались для обеда или ночлега, если встречали фортепиано, пробовали петь вместе… Трио и хор из “Вольного стрелка” (Freischütz) в особенности шли хорошо, и немцы в маленьких городках сходились слушать нас”. Русский композитор и еврейский студент, оказавшись случайными попутчиками, всякий раз обедали вместе и с удовольствием пели ансамблем фрагменты из первой национальной немецкой оперы — это просто‑таки мазохистская разновидность антисемитизма!»
Далее следует описание берлинского романа Глинки с его ученицей Марией, «израильского происхождения», цитаты из переписки, упоминание намерения жениться — к несчастью для Глинки, не осуществленного. «Один из тех этюдов, — продолжает Тарнопольский, — которые он писал специально для своей еврейской “мадонны” Марии, был впоследствии аранжирован Глинкой в знаменитую “Еврейскую песню”, ставшую частью музыки к той самой драме Кукольника “Князь Холмский”, за которую сегодня немецкие газеты упрекают Глинку в… антисемитизме!»
«И сребро, / И добро / Из чужбины / Понесли / В старый дом, / В Палестину», — поет у Глинки Рахиль, единственная положительная героиня драмы, к которой Глинка написал музыку. И которую Berliner Zeitung, Mitteldeutsche Journal и Judishe Allgemeinde назвали «оперой», а Bild и The European — «известнейшим произведением Глинки», что тоже вранье. Хотя именно ноты «Еврейской песни» высечены на ограде первого памятника Глинке, поставленного ему в Смоленске, на родине, на народные деньги в 1887 году.
Мемориальная доска на доме по адресу Französischestrasse, 8, где жил М. И. Глинка
В берлинской квартире Глинки бывали Мендельсон‑Бартольди и Мейербер, — последний, пишет Тарнопольский, в январе 1857 года «провел в королевском дворце Берлина, вероятно, самый триумфальный его зарубежный концерт, исполнив на нем среди прочего как раз фрагмент из той самой “пропитанной русским национализмом” (по определению одной из газет — vor russischem Nationalismus triefenden Oper) оперы “Иван Сусанин”». Еврей Мейербер шел за гробом Глинки, умершего месяц спустя в Берлине. Опровергая утверждения немецкой прессы, приписывающей Глинке «ксенофобские реплики» в адрес крещеного еврея Антона Рубинштейна, основателя Русского музыкального общества и первой в России Петербургской консерватории, Тарнопольский замечает, что первая из упомянутых институций возникла через два года после смерти композитора, а вторая — через пять лет. Не смог он обнаружить в эпистолярном наследии Глинки и якобы сказанного им в адрес Рубинштейна «ein frecher Zhid» («наглый жид»).
Голословные обвинения — и немецкие, и американские — не просто оскорбительны, они отменяют принцип презумпции невиновности, и всех это как будто устраивает. Тут уместно вспомнить, например, как Клод Ланцман назвал антисемитом Анджея Вайду, за «Корчака», — и ведь тоже поверили, не посмотрев кино. И логика та же. Американский еврей назвал антисемитами русских, посмевших прикоснуться к еврейской теме, — французский еврей «опустил» поляка, посмевшего скорбеть о жертвах Холокоста. Немцы воспользовались сенсацией, чтобы отвести подозрения от себя. Мода на фейк‑ньюс, подтасовки, игнорирование фактчекинга не сегодня родились, но породили фальшивую логику, которая используется повсеместно. Вот и сейчас, по этой логике, автор первой русской оперы — убежденный космополит, проведший полжизни в путешествиях по Европе, написавший десятки произведений на итальянские, испанские, немецкие, еврейские темы, — автоматически стал «врагом евреев» и воинственным борцом за «русский дух».