Антисемитизм и освобождение: инверсия нашего времени
Как древняя ненависть обрела язык освобождения?
По всей Европе пережитки прошлого обрели новую форму. В Берлине студенты-евреи Технического университета забаррикадировались в здании студенческого союза после того, как их исключили из студенческого совета, в котором сейчас доминируют сторонники ХАМАСа. В Амстердаме нападавшие снимали на видео свою «охоту на евреев», выкрикивая «Свободу Палестине». В годовщину «Хрустальной ночи» премьер-министр Норвегии посетил мемориал, в котором о евреях не упоминалось.
Эти совсем недавние инциденты не единичны, а являются частью более масштабного сдвига: антисемитизм с недавних пор переименован в «социальную справедливость».
После 7 октября 2023 года трансформация стала неоспоримой. Боевики ХАМАСа вторглись в дома израильтян и убили 1200 мирных жителей; семьи были сожжены заживо, а на молодых людей охотились на музыкальном фестивале. Они снимали, как они это делают. Эти записи не были случайными; они были трофеями. Это была не война, а истребление — целенаправленная охота на мирных жителей, пытки и похищение 251 заложника, все это с гордостью задокументировано. Вскоре после этого в западных странах праздновали массовое убийство как «сопротивление». С тех пор евреи подвергаются нападкам не за свои взгляды, а за свою идентичность — каждое нападение оправдывается солидарностью с палестинцами.
Как древняя ненависть обрела язык освобождения?
Антисемитизм всегда носил моральный костюм своей эпохи. Средневековое христианство сделало ненависть к евреям религиозным долгом: преследование евреев демонстрировало веру. Когда наука заменила теологию в качестве морального авторитета, антисемитизм адаптировался. К концу 19 в. евреи были не теологически заблуждающимися, а расово неполноценными. Псевдонаучные теории о крови и выведении расово правильных индивидуумов придавали ненависти рациональный характер. Нацисты не изобрели расовый антисемитизм; они унаследовали концепцию, в соответствии с которой геноцид воспринимался как гигиена.
Сегодняшняя версия говорит языком прав человека — это самая изобретательная маскировка, поскольку использует язык угнетенных. Когда антисемитизм называют «деколонизацией» и «сопротивлением», противодействие ему кажется реакционным. В конце концов, кто посмеет выступить против «освобождения»?
Критика политики любого государства законна и жизненно важна для местного и глобального дискурса. Распознать новую форму антисемитизма — значит не возвеличивать Израиль, а защищать моральный язык, который позволяет нам судить о любой стране, включая Израиль, исходя из универсальных стандартов, а не из ненависти. Хотя антисемитизм может подпитываться критикой Израиля (иногда законной политической критикой), он существует независимо и не может найти в этом оправдания.
Распознавать новую маскировку антисемитизма также означает противостоять его злоупотреблениям. В Израиле политики тоже иногда ссылаются на антисемитизм не для защиты евреев, а для того, чтобы отвести критику или заставить замолчать инакомыслие. Это тоже подрывает моральные устои. Честность этой борьбы зависит от применения одних и тех же стандартов правды и подотчетности повсюду, в том числе и дома.
Различие между законной критикой и моральной маскировкой ненависти имеет значение, потому что механизм современного антисемитизма прост: евреев выставляют угнетателями, и насилие против них становится правым делом. Формула требует стирания неудобных фактов. 18-летнее правление ХАМАСа в Газе забывается. Еврейские беженцы из арабских стран, которые составляют половину населения Израиля, исчезают. Сионизм — возвращение преследуемого народа на родину своих предков — превращается в европейский колониализм. Преднамеренное истребление гражданского населения трансформируется в вооруженную борьбу.
Эта моральная инверсия работает из-за общего краха нашего понимания истины. Здравая идея о том, что власть формирует нарратив, что историю пишут победители, трансформировалась в убеждение, что фактов не существует, есть только соперничающие истории. Если все является «просто нарративом», ничто не может быть ложью. Доказательства становятся «пропагандой», документальные видеокадры — «контекстом», а история — колониальным мифом. Социальные сети усиливают искажение: алгоритмы поощряют возмущение, а не точность, и простое уравнение — угнетатель против угнетенного — работает быстрее, чем сложное.
Здесь есть место для законных дебатов о границах, политике и мирных процессах. Но верить в то, что охоту на евреев на городских улицах можно когда-либо объяснить политикой, значит, демонстрировать моральный крах нашего времени. Утверждать обратное — значит, делать любое злодеяние объяснимым, любую жестокость простительной, предполагая, что при достаточном контексте сжигание детей заживо имеет смысл.
Ставки здесь выходят за рамки израильско-палестинского конфликта. Когда мы принимаем, что факты — это всего лишь мнения, а слова означают лишь то, что служит общему делу, мы теряем способность распознавать зло, даже когда оно заявляет о себе. ХАМАС снимал на видео свои зверства, потому что гордился ими. Ликующие толпы не были сбиты с толку; они были убеждены. Когда «освобождение» означает резню, а «солидарность» — уничтожение, даже воспоминание становится формой забвения.
Защита от такой инверсии начинается с того, что мы настаиваем на фактах — поддающихся проверке, задокументированных, заслуживающих внимания. Такие слова, как «колониализм», «геноцид» и «апартеид», имеют юридические определения, а не эмоциональные. Исторические события происходили или нет. Видеоролики показывают то, что они показывают. Лечение начинается с языка — с мужества называть вещи своими именами. Вот где начинается настоящее освобождение.
Times of Israel, перевод Ларисы Узвалк
Последний козырь харедим
Митинг в Иерусалиме против призыва студентов ешив свидетельствует о меняющемся балансе сил
Ари Татаркапублицист, специализирующийся на общественно-политической тематике, бакалавр политологии, философии и экономики Университета Монаша в Мельбурне, учился также в иерусалимской ешиве «Орайта»
В Иерусалиме все встало. Сотни тысяч ультраортодоксов заполонили главные артерии города, их песнопения эхом разносятся по улицам, в то время как в школах отменяются занятия, а университеты переводятся в онлайн-режим. По всему городу еще тысячи людей собираются на акцию протеста.
В Кнессете уже ощущаются потрясения. Министры от ультраортодоксальной сефардской партии ШАС подали в отставку, и слухи о развале коалиции становятся все громче. И все же, несмотря на всю эту напряженность и тени грандиозных планов, протестное движение не имеет стратегического смысла — оно воспринимается не столько как продуманный маневр, сколько как отчаянная авантюра сообщества, у которого заканчиваются политические рычаги воздействия.
Все знают, почему они вышли 30 октября — не за судебную реформу, не за освобождение заложников и даже не за премьер-министра Биньямина Нетаньяху. Ультраортодоксы мобилизуются прежде всего ради самих себя. Это их демократическое право, но это плохая стратегия для создания убедительного протестного движения.
На этот раз главной темой обсуждения стал законопроект, который привел к крайне редкому явлению в израильской политике: широкому консенсусу. Недавний опрос показал, что 84,5% израильских евреев поддерживают призыв харедим (спросите израильтян, голубое ли небо, и вы получите менее однозначный ответ). Протесты существуют для того, чтобы заручиться поддержкой, оказать давление на политиков и, в крайнем случае, нарушить порядок, чтобы добиться перемен. Демонстрации ультраортодоксов, однако, отличаются от других: их лозунги и нарративы в основном направлены внутрь, укрепляя их собственные нормы, а не охватывая широкую общественность.
В атмосфере, когда общественное мнение по отношению к ультраортодоксам настроено враждебно, эти протесты наносят серьезный ущерб достижению их целей. Отношение к ультраортодоксам сейчас настолько негативное, что лозунг «Не поддавайтесь им» фактически работает в качестве лозунга кампании. «Поддержку» протестующих не назовешь новой политической стратегией — где бы ни происходили беспорядки, всегда найдутся те, кто выступает за порядок. И все же протесты ультраортодоксов отличаются своей крайне односторонней мотивацией.
Этот дисбаланс частично обусловлен племенным политическим ландшафтом Израиля — постоянными разделениями на правых и левых, религиозных и светских, — которые сужают выбор избирателей и заставляют даже нейтральных избирателей рассматривать лишь небольшую часть приемлемых партий. Тем не менее, по вопросу о законопроекте существует редкое единодушие: большинство избирателей во всех политических блоках, за исключением самих ультраортодоксов, поддерживают его. Несмотря на свою глубокую веру, ультраортодоксы не ожидают, что Моше разделит моря израильского общественного мнения. Так почему же они протестуют?
Помимо укрепления внутреннего единства в сообществе, гораздо менее однородном, чем можно было предположить по их чёрным пиджакам, у них в руках два козыря: дестабилизация и политическое влияние.
Исторически демонстрации харедим черпали свою силу из одного или обоих источников. «Интифада харедим» 1990-х годов, направленная главным образом на сохранение святости субботы, стала мастер-классом по дестабилизации. В эти длинные иерусалимские субботы «день отдыха» прерывался гудками автомобилей, стуком камней о лобовые стёкла и эхом песнопений, когда на улице Бар-Илан, разделяющей Меа Шеарим и светский город, бушевали ожесточённые уличные бои.
В конце концов, эти конфронтации сработали: маршруты движения были изменены, улицы перекрыты, и даже культурные мероприятия, против которых выступали харедим, были отменены или перенесены.
Так работают ли помехи? Иногда — но не в этот раз.
Дестабилизация зависит от расчёта. Когда проблема не настолько серьёзна, чтобы люди жертвовали собственным комфортом, помехи побеждают. Заставая чиновников врасплох, она вынуждает к быстрым компромиссам, и помехи снова побеждают.
Но призыв — это проблема иного рода. Большинство израильтян готовы к тому, что харедим будут тащить в армию — с криками и пинками, если потребуется. По сравнению с бременем, которое несут резервисты, перекрытое шоссе — незначительное неудобство.
Практическое правило простое: если люди готовы проголосовать за это, помехи не сработают. И в этом смысле призыв неприкосновенен. В июльском опросе он был назван главным вопросом для каждого пятого израильтянина; с отступлением кризиса с заложниками эта доля почти наверняка выросла.
Так что же насчёт их второго козыря? Хотя политика освобождения от воинской повинности студентов ешив началась ещё при Давиде Бен-Гурионе, при Менахеме Бегине она была расширена и закреплена.
Политическое влияние стало решающим инструментом харедим с момента победы Бегина на выборах 1977 года, когда он обменял всеобщее освобождение от воинской повинности студентов ешив на разрушение многолетней монополии партии «Авода» на власть.
Из 20 коалиций, образовавшихся после выборов 1977 года, только в трёх не было представителей харедим. Не все из этих коалиций опирались на поддержку харедим, но в последнее время, когда политические деятели раскололи страну, более деловой подход партий харедим в сочетании с их демографическим ростом позволил им выбирать премьер-министра.
Значит, сейчас они протестуют — чтобы напомнить Нетаньяху, насколько они незаменимы?
Сомневаюсь. Протест не меняет расстановку фигур на доске. Противление харедим законопроекту было хорошо известно задолго до того, как они наводнили Иерусалим, чтобы это доказать. Однако это создаёт напряжение для Нетаньяху, загоняя его между ультраортодоксальным блоком и готовыми поддержать призыв голосами внутри его собственной партии. Однако эта оптика может на самом деле ослабить позиции харедим: чем больше и злее толпа, тем заметнее общественное единодушие против неё и тем меньше у Нетаньяху пространства для манёвра.
Второй эффект сложнее — это влияние. Лидеры ультраортодоксов могут надеяться, что, выступая против нового законопроекта, который, как сообщается, более мягкий, чем его предшественник, они смогут запустить один из самых надежных политических рефлексов Израиля: если ультраортодоксы выступят против него, общественность поддержит его.
Если они надеются на это, то они действительно в отчаянии. Маловероятно, что законопроект в его нынешнем виде будет одобрен юридическими советниками, а если он станет более жёстким, харедим не будут организовывать новые массовые протесты, чтобы остановить его.
В конечном счёте, несмотря на махинации и манёвры, характерные для израильской политики, Израиль остаётся демократией. Какими бы сильными ни казались харедим в роли влиятельных фигур, они сталкиваются с непреодолимым барьером общественного мнения, настроенного против их интересов.
У харедим осталось мало козырей. После выхода из правительства этот протест может стать их последней, отчаянной авантюрой перед полным распадом коалиции. Однако, если это произойдёт, любое новое правительство, которое появится, почти наверняка будет действовать против их интересов.
Они загнаны в угол, и с этой точки зрения коллективная молитва может оказаться единственным оставшимся ходом.
JNS, перевод Ильи Амигуда