Последний козырь харедим
Митинг в Иерусалиме против призыва студентов ешив свидетельствует о меняющемся балансе сил
Ари Татаркапублицист, специализирующийся на общественно-политической тематике, бакалавр политологии, философии и экономики Университета Монаша в Мельбурне, учился также в иерусалимской ешиве «Орайта»
В Иерусалиме все встало. Сотни тысяч ультраортодоксов заполонили главные артерии города, их песнопения эхом разносятся по улицам, в то время как в школах отменяются занятия, а университеты переводятся в онлайн-режим. По всему городу еще тысячи людей собираются на акцию протеста.
В Кнессете уже ощущаются потрясения. Министры от ультраортодоксальной сефардской партии ШАС подали в отставку, и слухи о развале коалиции становятся все громче. И все же, несмотря на всю эту напряженность и тени грандиозных планов, протестное движение не имеет стратегического смысла — оно воспринимается не столько как продуманный маневр, сколько как отчаянная авантюра сообщества, у которого заканчиваются политические рычаги воздействия.
Все знают, почему они вышли 30 октября — не за судебную реформу, не за освобождение заложников и даже не за премьер-министра Биньямина Нетаньяху. Ультраортодоксы мобилизуются прежде всего ради самих себя. Это их демократическое право, но это плохая стратегия для создания убедительного протестного движения.
На этот раз главной темой обсуждения стал законопроект, который привел к крайне редкому явлению в израильской политике: широкому консенсусу. Недавний опрос показал, что 84,5% израильских евреев поддерживают призыв харедим (спросите израильтян, голубое ли небо, и вы получите менее однозначный ответ). Протесты существуют для того, чтобы заручиться поддержкой, оказать давление на политиков и, в крайнем случае, нарушить порядок, чтобы добиться перемен. Демонстрации ультраортодоксов, однако, отличаются от других: их лозунги и нарративы в основном направлены внутрь, укрепляя их собственные нормы, а не охватывая широкую общественность.
В атмосфере, когда общественное мнение по отношению к ультраортодоксам настроено враждебно, эти протесты наносят серьезный ущерб достижению их целей. Отношение к ультраортодоксам сейчас настолько негативное, что лозунг «Не поддавайтесь им» фактически работает в качестве лозунга кампании. «Поддержку» протестующих не назовешь новой политической стратегией — где бы ни происходили беспорядки, всегда найдутся те, кто выступает за порядок. И все же протесты ультраортодоксов отличаются своей крайне односторонней мотивацией.
Этот дисбаланс частично обусловлен племенным политическим ландшафтом Израиля — постоянными разделениями на правых и левых, религиозных и светских, — которые сужают выбор избирателей и заставляют даже нейтральных избирателей рассматривать лишь небольшую часть приемлемых партий. Тем не менее, по вопросу о законопроекте существует редкое единодушие: большинство избирателей во всех политических блоках, за исключением самих ультраортодоксов, поддерживают его. Несмотря на свою глубокую веру, ультраортодоксы не ожидают, что Моше разделит моря израильского общественного мнения. Так почему же они протестуют?
Помимо укрепления внутреннего единства в сообществе, гораздо менее однородном, чем можно было предположить по их чёрным пиджакам, у них в руках два козыря: дестабилизация и политическое влияние.
Исторически демонстрации харедим черпали свою силу из одного или обоих источников. «Интифада харедим» 1990-х годов, направленная главным образом на сохранение святости субботы, стала мастер-классом по дестабилизации. В эти длинные иерусалимские субботы «день отдыха» прерывался гудками автомобилей, стуком камней о лобовые стёкла и эхом песнопений, когда на улице Бар-Илан, разделяющей Меа Шеарим и светский город, бушевали ожесточённые уличные бои.
В конце концов, эти конфронтации сработали: маршруты движения были изменены, улицы перекрыты, и даже культурные мероприятия, против которых выступали харедим, были отменены или перенесены.
Так работают ли помехи? Иногда — но не в этот раз.
Дестабилизация зависит от расчёта. Когда проблема не настолько серьёзна, чтобы люди жертвовали собственным комфортом, помехи побеждают. Заставая чиновников врасплох, она вынуждает к быстрым компромиссам, и помехи снова побеждают.
Но призыв — это проблема иного рода. Большинство израильтян готовы к тому, что харедим будут тащить в армию — с криками и пинками, если потребуется. По сравнению с бременем, которое несут резервисты, перекрытое шоссе — незначительное неудобство.
Практическое правило простое: если люди готовы проголосовать за это, помехи не сработают. И в этом смысле призыв неприкосновенен. В июльском опросе он был назван главным вопросом для каждого пятого израильтянина; с отступлением кризиса с заложниками эта доля почти наверняка выросла.
Так что же насчёт их второго козыря? Хотя политика освобождения от воинской повинности студентов ешив началась ещё при Давиде Бен-Гурионе, при Менахеме Бегине она была расширена и закреплена.
Политическое влияние стало решающим инструментом харедим с момента победы Бегина на выборах 1977 года, когда он обменял всеобщее освобождение от воинской повинности студентов ешив на разрушение многолетней монополии партии «Авода» на власть.
Из 20 коалиций, образовавшихся после выборов 1977 года, только в трёх не было представителей харедим. Не все из этих коалиций опирались на поддержку харедим, но в последнее время, когда политические деятели раскололи страну, более деловой подход партий харедим в сочетании с их демографическим ростом позволил им выбирать премьер-министра.
Значит, сейчас они протестуют — чтобы напомнить Нетаньяху, насколько они незаменимы?
Сомневаюсь. Протест не меняет расстановку фигур на доске. Противление харедим законопроекту было хорошо известно задолго до того, как они наводнили Иерусалим, чтобы это доказать. Однако это создаёт напряжение для Нетаньяху, загоняя его между ультраортодоксальным блоком и готовыми поддержать призыв голосами внутри его собственной партии. Однако эта оптика может на самом деле ослабить позиции харедим: чем больше и злее толпа, тем заметнее общественное единодушие против неё и тем меньше у Нетаньяху пространства для манёвра.
Второй эффект сложнее — это влияние. Лидеры ультраортодоксов могут надеяться, что, выступая против нового законопроекта, который, как сообщается, более мягкий, чем его предшественник, они смогут запустить один из самых надежных политических рефлексов Израиля: если ультраортодоксы выступят против него, общественность поддержит его.
Если они надеются на это, то они действительно в отчаянии. Маловероятно, что законопроект в его нынешнем виде будет одобрен юридическими советниками, а если он станет более жёстким, харедим не будут организовывать новые массовые протесты, чтобы остановить его.
В конечном счёте, несмотря на махинации и манёвры, характерные для израильской политики, Израиль остаётся демократией. Какими бы сильными ни казались харедим в роли влиятельных фигур, они сталкиваются с непреодолимым барьером общественного мнения, настроенного против их интересов.
У харедим осталось мало козырей. После выхода из правительства этот протест может стать их последней, отчаянной авантюрой перед полным распадом коалиции. Однако, если это произойдёт, любое новое правительство, которое появится, почти наверняка будет действовать против их интересов.
Они загнаны в угол, и с этой точки зрения коллективная молитва может оказаться единственным оставшимся ходом.
JNS, перевод Ильи Амигуда
Не пора ли отказаться от термина «сионист»?
Нечестные ненавистники прячутся за «измом» сионизма, чтобы сделать свои амбиции по уничтожению безопасными в глазах приличного общества
Стивен Пинкер, знаменитый гарвардский когнитивный психолог и писатель, хочет, чтобы все понимали, что он не сионист — по крайней мере, «не в том смысле, что он рассматривает еврейское государство как естественное стремление евреев». Но он признает, что призыв «к уничтожению государства — это нечто экстраординарное». Так что он не за уничтожение Израиля, но ему нужен пропуск в факультетский клуб безопасности, потому что он не один из этих ужасных сионистов.
В этом проблема термина «сионизм»: он может означать разные вещи в зависимости от повестки дня и контекста, и как описательный термин он не имеет четкого современного значения. Когда в конце 19 века было введено в обиход слово «сионизм», оно означало право евреев на самоопределение на родине их предков. Это вызвало давнюю коллективную скорбь по поводу разлуки и решимость вернуться, возникшую еще во время первого изгнания евреев вавилонянами в 586 году до н.э.: «Мы сидели у рек Вавилонских и плакали, вспоминая Сион». Большинство последующих изгнаний, а их было несколько (по вине римлян), носили ограниченный и временный характер. Однако после восстания Бар-Кохбы в 135 году н.э. римский император Адриан приказал навсегда изгнать всех евреев, переименовав территорию в «Сирию-Палестину», чтобы стереть все связи евреев с этой землей.
Он потерпел неудачу: эти связи были слишком сильны. Некоторые евреи проигнорировали указ, а другие возвращались во все большем количестве, основав общины и составив Мишну спустя всего несколько десятилетий после «окончательного» изгнания Адриана. Но, несмотря на то что в 19 веке евреи стали составлять большинство в Иерусалиме, они больше никогда не добивались чего-либо похожего на самоопределение.
Политический сионизм возник в Европе в конце 19 века как реакция на широко распространенный антисемитизм. Как проект возвращения и национального обновления, сионизм достиг всех своих целей всего за 50 лет — вопреки всему, несмотря на кажущиеся непреодолимыми трудности и к удивлению евреев, переживших Холокост, и их закоренелых врагов. Термин «сионизм» стал великолепным анахронизмом 14 мая 1948 года, когда Государство Израиль провозгласило независимость.
Многие оспорят эту характеристику, рассматривая сионизм как всеобъемлющую культурную, религиозную и политическую поддержку Израиля — как постоянную духовную приверженность, а не как национальный проект с определённой исторической целью. Почему, могут спросить они, позволять тем, кто хочет использовать этот термин в качестве оружия, давать его определение?
Потому что одно слово может нести лишь ограниченное количество смыслов. Особенно слово, политическое измерение которого гораздо более чётко сфокусировано (и широко понято), чем его разрозненные духовные устремления, которые сами по себе разнообразны и плохо объясняются одним словом. Этический рост, моральная ответственность, основополагающие идеалы Израиля — если сионизм подразумевает всё это, то как конкретный политический термин он значит очень мало.
На прошлой неделе «Этик-любитель» из Harvard Crimson объяснил, что
слово «сионизм» может подразумевать различные политические обязательства. Для одних это может означать постоянную поддержку решения о двух государствах, которое обеспечит самоопределение как евреям, так и палестинцам. Для других это может означать более жёсткую поддержку Израиля наряду с убеждённостью в том, что — несмотря на неопровержимые доказательства экспертов — военные действия Израиля в Газе оправданы и не являются геноцидом.
Будем надеяться, что этик-любитель никогда не станет профессионалом. Но если ему так легко создавать ложные этические категории сионистов, разделяющих их на добрых и злых, то у нас проблема с терминологией.
До Американской революции сторонники независимости называли себя «патриотами». Мы до сих пор используем этот термин с маленькой буквы «п» для обозначения тех, кто поддерживает свою страну и готов её защищать. Но после капитуляции Великобритании при Йорктауне говорить о патриотах и лоялистах стало бессмысленно, разве что как о победителях и побеждённых в войне. Окончание конфликта и рождение Соединённых Штатов лишили оба этих термина всякой политической значимости. За исключением эксцентричных маргиналов, никто всерьёз не задумывается о роспуске Соединённых Штатов.
Израиль — страна с населением 10 миллионов человек, член Организации Объединённых Наций, региональный экономический и военный лидер. И всё же, спустя 77 лет после его создания, мы всё ещё говорим о сионизме и его противниках так, словно правовой статус Израиля остаётся предметом споров. Слишком легко бездумно считать сионизм всего лишь очередным «измом», политическим течением, которому можно либо помогать, либо противостоять: вам нравится социализм, мне — капитализм, но, эй, мы всё равно можем быть друзьями, верно?
На самом деле, мы не можем быть друзьями, если вы выступаете против сионизма, потому что вы опоздали на столетие. Многие евреи сознательно, хотя и ошибочно, выступали против сионизма, считая его теологически преждевременным (только Мессия мог восстановить еврейский суверенитет), политически опасным (угрожающим негативной реакцией со стороны принимающих стран и палестинских арабов) или философски ошибочным (противоречащим универсалистским или ассимиляционистским идеалам). Они проиграли спор.
Если вы настаиваете на том, что спор не окончен, вы — элиминатор. Вы хотите увидеть уничтожение Израиля. Возможно, в военном, возможно, экономическом (например, через движение «Бойкот, отчуждение и санкции»), возможно, в политическом: «двунациональное» государство сделало бы евреев меньшинством и направило бы Израиль по пути несостоявшейся (и, в конечном счёте, «юденрайн») государственности, подобной Сирии, Ираку, Ливану и Йемену. Честные ненавистники не скрывают своей ненависти. Как написала Наджма Шариф, журналистка журналов Soho House и Teen Vogue, сразу после трагедии 7 октября: «Что, по-вашему, означает деколонизация? Рефлексии? Статьи? Эссе? Неудачники».
Нечестные ненавистники прячутся за «измом» сионизма, чтобы сделать свои амбиции по уничтожению безопасными в глазах приличного общества. Пора сорвать фиговый листок. Сионисты были героическими визионерами до обретения ими государственности, которых навсегда будут почитать как гигантов еврейской истории. Но сегодня термин «сионизм» — это отвлекающий маневр. Вы поддерживаете Израиль или нет. Вы требуете его уничтожения или нет. Возможно, моральная среда, в которой вы живёте, делает вас безразличным к еврейской государственности, и для вас конец Израиля был бы просто «невероятным». Ладно. Но те, кто поддерживает Израиль, должны прямо об этом заявить, а те, кто хочет его уничтожения, должны поднять своё знамя геноцида на всеобщее обозрение.
Спросите меня, сионист ли я, и я отвечу, что поддерживаю Израиль. Если хотите углубиться в эту тему, мы можем обсудить это (надеюсь, цивилизованно). Но давайте обойдемся без ярлыков.
Times of Israel, перевод Якова Скворцова