Банальность добра
Это блистательный фильм, но блеск его сдержан, спокоен и старомоден
В прокат выходит новый фильм Романа Полански о деле Дрейфуса, одном из самых известных и важных для истории Европы судебных процессов. Полански, который более 50 лет скрывается от американского правосудия, в деле 125-летней давности интересует не столько даже образ жертвы, а то, с какой легкостью герои и злодеи меняются местами, никак не меняя общество.
5 января 1895 года на плацу парижской Военной школы перед строем в парадных мундирах было оглашено решение военного суда по делу капитана Дрейфуса. По версии следствия, Альфред Дрейфус передавал немецким дипломатам информацию о новейшей французской гаубице. В то зимнее утро с признанного виновным Дрейфуса сорвали знаки различия: с мундира — пуговицы, с кепи — кокарду, саблю вынули из ножен и сломали о колено. Казалось, всё кончено.
Разжалованный офицер в последний раз заявил о своей невиновности и верности французской армии, и его слова потонули бы в гневных криках толпы, если бы их не записали журналисты. Особой веры Дрейфусу не было. Да и как верить? Его, рожденного в оккупированном врагом эльзасском Мюлузе еврея, обвиняли Генштаб и армия — оплот французского государства. Спустя четверть века после войны 1870-го во Франции еще свежа была рана позорного поражения от Пруссии, и любой намек на Эльзас и Бисмарка действовал на французов как красная тряпка на быка. Суд благодарно закрыл глаза на то, как обвинение подтасовало улики, накрутило экспертов и переписало показания,— вина Дрейфуса была доказана его происхождением.
После гражданской казни о Дрейфусе постарались было забыть, но несостыковками в материалах дела заинтересовался новый начальник военной разведки подполковник Пикар (Жан Дюжарден), которого Роман Полански сделал главным героем своего фильма. Пикар в исполнении Жана Дюжардена — служака, усач, фехтовальщик, холостяк, стихийный антисемит, словом, сын века, ничем особым не выделяющийся из ряда сослуживцев, полная противоположность сухарю Дрейфусу (традиционно играющий романтических героев Луи Гаррель успешно перерождается в честного, но душного типа). У Пикара, который погрузился в дело Дрейфуса на пять лет и, кажется, сам того не ожидая, погрузил в него все европейское общество, конечно, было свое понятие о долге и чести мундира. Но, кажется, по версии Полански хождению строем он скорее предпочитал пикники с буржуазными друзьями, любовницу (прекрасная второстепенная роль жены Полански Эмманюэль Сенье) и уверенный карьерный рост (и то сказать — принципиальная позиция по Дрейфусу в итоге сделает его военным министром). Такой, далекий от героического, образ Пикара и необходим Полански. Дело Дрейфуса принято считать одной из важнейших вех в печальной истории европейского антисемитизма. Но режиссеру, который мальчиком выжил в Краковском гетто, куда важнее еврейского вопроса — показать работу механизма общественной истерии. То, как большинство, всегда ищущее и всегда находящее козла отпущения, сначала наталкивается на честолюбивого одиночку, а потом рядом с ним появляются другие, и в итоге механика огромной государственной машины идет вразнос от нескольких разболтавшихся винтиков. Торжествует справедливость или нет, молчаливое большинство никогда не покинет зону своего комфорта и в проигрыше всегда будет несколько человек, осмелившихся подать голос.
Международное прокатное название фильма «Офицер и шпион» (не только русское, но и англоязычное) несколько снижает пафос оригинального заголовка, позаимствованного у знаменитого, облетевшего весь мир открытого письма Эмиля Золя «Я обвиняю». Сцена, в которой примкнувший к «дрейфусарам» писатель выслушивает прибывшего из Туниса подполковника Пикара,— поворотный момент фильма, и Полански фиксирует его с ясно ощутимой торжественностью: слово может многое изменить. И «я» в названии фильма ничуть не менее важно, чем «обвиняю». Полански в этом году стукнет 87 лет, и он хорошо знает не только каково быть обвиняемым и виновным (больше пятидесяти лет он скрывается от американского правосудия), но и на своей шкуре испытал, что значит быть объектом преследования (справедливого или нет; в 1970-х это решал суд, сегодня — твиттер). Общественная кампания против Полански возобновилась на волне #MeToo и обвинений Валентин Монье, которая заявила об изнасиловании 44-летней давности, что едва не привело к отмене премьеры в Париже. Все это, конечно, корректирует восприятие фильма, придавая ему болезненную глубину.
После публикации письма «Я обвиняю» ситуация в деле Дрейфуса не сразу, но все же начала меняться. И Полански, который давно вынашивал этот свой замысел и заразил своим желанием писателя Роберта Харриса (вместе с ним они делали «Призрака»), с интересом наблюдает за тем, как выступившие против системы и едва не ставшие ее жертвами Пикар и Золя превращаются в азартных мстителей. Его завораживает динамика качелей общественного мнения, то, что обществу, по сути, все равно — кого выбирать в жертву. Полански фиксирует это хладнокровно: при всей неожиданности постановочного размаха фильм не упрекнешь в излишней эмоциональности. В нем не так уж много прочувствованных диалогов, нет программных монологов (как, например, в только что вышедшем «Деле Ричарда Джуэлла» Клинта Иствуда на схожую тему), нет и саспенса, свойственного судебным драмам. Как и гонимый Дрейфус, «Офицер и шпион» суховат (его сдержанность, заложенная в драматургии, выдержана и в операторских решениях Павла Эдельмана, и в цветокоррекции). Это блистательный фильм, но блеск его сдержан, спокоен и старомоден, как блеск оружейной стали.
Полански показывает дело Дрейфуса глазами его непосредственного участника, а для него одинаково важны и разговор с любовницей, которую обманутый муж отлучил от детей и выгнал из дома, и роковая дуэль с подделавшим улики подполковником Анри (тут-то и выяснилось, что на стороне Пикара не только правда, но и бог). Погружение в жизнь героя создает эффект остранения, благодаря которому и зрители могут встать над схваткой, увидеть героев и злодеев просто людьми, жизнь которых идет своим чередом. В конце концов, все эти люди, хорошие и плохие, давно мертвы и равны. И повседневность замечательно банализирует не только зло, но и добро.
В прокате с 6 февраля
Мертвых евреев чтут, чтобы забыть о живых
Закон не дискриминирует мусульман, он направлен против террористов. Не вина законодателя, что эти террористы — мусульмане
Жорж Бенсуссан — выходец из марокканской еврейской семьи, которая была вынуждена эмигрировать во Францию. Как исследователь он специализируется на еврейской истории Европы. Кроме того, более 20 лет он изучает антисемитизм среди детей иммигрантов-мусульман. Он описал так называемые «потерянные территории» Франции, то есть пригороды, населенные в основном мигрантами, кварталы застроенные социальным жильем, агрессивный исламизм царящий там – и отрицаемый политиками и средствами массовой информации. Jüdische Allgemeine публикует беседу с ученым обозревателя Карла Пфайфера.
Г-н Бенсуссан, в последнее время, потребляя французские СМИ, вы чувствовали, что имеете дело с новым постмодернистским языком. Как это происходит?
Появляется новая речь, направленная на сокрытие истинного значения слов, подразумевающая полную противоположность тому, что говорят. Новый язык хочет заставить собеседника усомниться в своём восприятии, чтобы он пришел к выводу, что восприятие партии, организации, надстройки — то, что называют «общественным мнением» — соответствует здравому смыслу.
Можете привести несколько примеров?
В последнее время появился термин «чувствительный квартал» (sensible Viertel).Под этим подразумеваются области, в которых право и закон перестают действовать. Или «приоритетный образовательный округ» (prioritäre Bildungsbezirke): этим выражением описывается факт, что в данном районе образованием пренебрегают, и оно просто не является приоритетом для населения. Вы слышите о «квалифицированных рабочих» (Facharbeitern), и все знают, что это означает работников, которые просто не имеют никакой профессиональной специализации. Или слово «социальные планы» (Sozialpläne), под которым понимается прямо противоположное: безработица и переход в антиобщественный прекариат (класс социально неустроенных людей, не имеющих полной гарантированной занятости).
Существует также новый термин «racisé». Что под ним понимается?
Борцы с расизмом пропагандируют представление о «расизме» (racisé), придавая тем самым новый облик и новую жизнь уже устаревшему понятию расы. В результате расизм оживает в новой форме. В отношении антисемитизма они проявляют толерантность и милосердие, чтобы отвергнуть евреев во имя антирасизма. Это приводит к парадоксу: через делегитимизацию государства Израиль как «урока Холокоста» (можно ли говорить об уроке применительно к Катастрофе?) вновь исторгнуть евреев из человечества.
Итак, новый язык призван приукрасить гнетущую реальность, отрицая ее?
Да, часть СМИ и политиков не хотят признавать, что ситуация взрывоопасна. Многие политики это знают, но боятся подлить масла в огонь, если открыто заявят об этом, и тем самым спровоцируют взрыв на окраинах и в предместьях. Французский политический класс, как левый, так и правый, боится переиздания беспорядков 2005 года, продолжавшихся три недели и повторившихся в 2007 году, уже как менее продолжительные, менее жестокие.
Могут ли следующие беспорядки стать более жестокими?
Политикам известно, что следующие беспорядки могут вылиться в восстание. Тогда в ход могут пойти уже не только коктейли Молотова, но и боевое оружие. Распространенная нелегальная торговля оружием хорошо известна, она ведется параллельно с наркобизнесом. Политический класс и службы безопасности находятся выше этого, и возникающая в результате неуверенность как раз не побуждает к открытости, а способствует отрицанию.
Альбер Камю считал, что «не называть вещи своими именами – приумножать несчастья мира». Разве политкорректность не ведет именно к этому?
Да, она обслуживается правосудием и толпами «охотников за ошибками». Уже само название понятия — «оплошность» (Fehltritt) — весьма красноречиво, но оно предполагает, что существует нечто вроде уравновешенного и адекватного мышления. Эта ползучая тирания, этот надзор за языком питает в общественном мнении форму коллективной депрессии.
Это вы имеете в виду, наблюдая события во Франции последнего времени?
Темная, замкнутая сторона многих французов, их пессимизм, если не сказать отсутствие всякой надежды, контрастируют с настроением многих их соседей – даже там, где экономические и социальные условия значительно ухудшились, как, например, в Италии. Я убежден, что немая депрессия, терзающая этих людей, связана с молчанием, наложенным на каждое слово, не соответствующее догмам надстройки.
Специальный докладчик ООН по содействию и защите прав человека и основных свобод в борьбе с терроризмом оспаривает французский закон, направленный против террористических актов. По словам нью-йоркского критика, он будет нацелен против мусульман.
Специальный докладчик упускает из виду, что именно мусульмане совершают эти террористические акты. И самое главное, она упускает из виду, что их преследуют не как мусульман, а как террористов. Противоречивое заключение специального докладчика не только делает мир более непрозрачным и непостижимым, но и порождает путаницу в умах и подстрекает к насилию. Потому что, повторяю, закон не дискриминирует мусульман, он направлен против террористов. Не вина законодателя, что эти террористы — мусульмане.
Как реагируют евреи, живущие в предместьях и подвергающиеся притеснениям со стороны своих мусульманских соседей?
Тем, что называют «внутренней алией».
То есть они покидают проблемные кварталы и переезжают в другие районы или департаменты?
Да, туда, где они более защищены. Например, из департамента, где больше всего проблем, Сен-Сен-Дени на севере Парижа, за последние десять лет ушли 80 процентов евреев.
Итак, первая реакция – отъезд, не в обязательном порядке за границу, а в более спокойные кварталы?
В Париже 17-й округ, например, расположенный на северо-западе города, в последние годы стал многонаселенным еврейским районом с 40 тысячами жителей, с разнообразием кошерных продуктовых супермаркетов, мясных магазинов и ресторанов.
Возможно, дальше последует эмиграция в другую страну?
Между 2000 и 2018 годами 52 тысячи евреев уехали в Израиль, а еще какое-то количество (точных цифр мы не знаем) выбрало франкоязычную Канаду, Квебек. Антисемитизм, как причину, никто не отрицает. Но все же быть антисемитом — табу. Чтут мертвых евреев, чтобы забыть о живых. Это патетическое шоу признанного поражения, в котором ложь и трусость объединяются.
Jüdische Allgemeine, перевод с немецкого Виктора Шапиро