Я слышал шофар в самых разных помещениях на двух континентах и ​​знаю: сам звук остается неизменным, хотя обстановка вокруг него всегда меняется.

В реформистской синагоге в пригороде Сан-Диего его звучание стало лишь одним из элементов службы, призванной дарить душевный покой, — и все же оно застало врасплох людей, сидевших в зале, где ничто не предвещало потрясений. В нью-йоркской консервативной конгрегации, где было больше иврита и духа галахических традиций, собрание людей воспринималось как союз личностей, каждая из которых вела свой внутренний духовный счет. В небольших ортодоксальных миньянах Сан-Диего во время молитвы (простой и лишенной внешних прикрас) этот звук казался ближе к первоначальному сигналу тревоги; и все же он достигал сердец евреев, живущих в американских городах, для которых еврейство было лишь одной из многих граней их самоидентификации.

В минувшее воскресенье в Тель-Авиве шофар прозвучал в помещении, где всё было иначе. Моя синагога — без оговорок сионистская: здесь вместе собираются светские и религиозные евреи, ашкеназы и мизрахи, резервисты сидят рядом с пожилыми людьми и подростками. Это община, которая не делит себя на конфессиональные течения, ведь в Израиле еврейская идентичность редко бывает лишь вопросом личного выбора образа жизни.

Здесь этот звук воспринимается скорее как перекличка, призывающая к сосредоточенности не просто отдельных людей, а «Ам Исраэль» — весь еврейский народ, поскольку каждый присутствовавший в зале еще до того, как затрубил рог, осознал себя частью единого коллектива.

В современной американской синагогальной культуре этот инструмент по большей части превратился в сезонный сигнал — своего рода звуковое напоминание календаря о наступлении Великих праздников. Но изначально он никогда не был лишь этим.

На протяжении трех тысяч лет шофар служил универсальным сигнальным инструментом Израиля: он созывал войска на поле боя, возвещал о коронациях, отмечал новолуние и предупреждал города о приближении врага. Задолго до того, как он стал принадлежностью синагоги, он был национальным инструментом народа, стоящего на страже.

«Труа» — так на иврите называется один из основных звуков шофара — означает одновременно и сигнал тревоги, и торжественное восклицание; другие звуки дополняют этот смысл: «ткия» (длинный непрерывный звук) символизирует суверенитет и единство народа, а «шварим» (три прерывистых звука) — народ раздробленный, находящийся в изгнании или в осаде.

Если исполнить эту последовательность целиком, то в четырех звуках перед нами предстанет вся еврейская история: целостность, раздробленность, тревога и восстановленная целостность. Народ, способный праздновать, прежде всего должен быть народом, способным выжить.

Эта двойственная роль заслуживает внимания в преддверии Йом-Кипура, поскольку многое из того, что этот день означал изначально, было утрачено, а большинство из нас так и не научили замечать этот пробел.

Во многих общинах диаспоры Йом-Кипур воспринимается главным образом как акт личного духовного самосовершенствования, хотя традиционная литургия по-прежнему несет в себе ярко выраженные коллективные мотивы. Человек обращается к собственной совести, соблюдает пост, а в дни между Рош а-Шана и Йом-Кипуром просит прощения у тех, кого обидел, надеясь, что его имя будет вписано в Книгу жизни — во имя благополучного года.

Такое понимание не является ложным. Но оно неполно: это не случайность истории, а рана, оставленная изгнанием.

В эпоху существования Храма Йом-Кипур был общенациональным действом, которое совершал представитель всего народа на родной земле. Раз в год первосвященник (коэн гадоль) входил в Святое Святых от имени всего народа Израиля, искупая грехи всей общины, а не отдельных людей, сводящих личные счеты.

Мишна посвящает этому дню целый трактат — «Йома». Большая его часть сосредоточена на храмовой службе и роли первосвященника в жизни народа. Это был народ, предстающий перед Богом в лице первосвященника, чьи полномочия держались лишь на том, что Израиль обладал суверенитетом на собственной земле. Когда Храм пал, а политическая независимость евреев прекратилась, это служение угасло. Оно было не отменено, но приостановлено.

Наши мудрецы сохранили всё, что могли. Они оставили нам службу «Авода», которую сегодня читают как элегию по ритуалу, более невыполнимому: ведь после того, как Рим разрушил Второй Храм, у нас не осталось ни Храма, ни первосвященника, ни государства.

Сам Йом-Кипур сохранился. Его общенациональное измерение отошло на второй план, ожидая условий, которые, согласно законам Торы, возможны лишь на Земле Израиля. Осталась лишь «тшува» (раскаяние) без привязки к территории — искупление, лишенное той государственной основы, на которой оно некогда зиждилось.

Одна деталь в тексте ускользает от внимания почти каждый год, хотя она полностью опровергает трактовку этого дня исключительно как праздника диаспоры. В 25-й главе книги Левит шофар упоминается в связи с Йом-Кипуром не случайно. Он прямо включен в закон о йовеле — юбилейном годе: «И трубите громко в шофар в седьмой месяц, в десятый день месяца; в День Искупления пусть трубят в шофар по всей вашей земле».

Согласно законам Торы, землю в Израиле нельзя было продать навсегда — только сдать в аренду до следующего юбилейного года.

Каждый пятидесятый год в Йом-Кипур звук шофара возвещал, что родовой надел каждой семьи автоматически возвращается к своим первоначальным владельцам, а племенное устройство народа обновляется. Святейший день календаря был по замыслу и днем ​​восстановления прав на землю для всего народа. Личное искупление и возвращение на родную землю возвещались одним и тем же звуком шофара в один и тот же день, ибо они никогда не должны были быть разделены.

Назовите это «сионизмом Йом-Кипура»: это не современная интерпретация, а изначальная суть праздника, скрытая за два тысячелетия изгнания и вновь обретенная сегодня благодаря восстановлению еврейского суверенитета. Государство Израиль — это не просто страна, к которой евреи диаспоры могут испытывать сентиментальные чувства каждый сентябрь. Оно восстанавливает физическую предпосылку, необходимую для национального аспекта этого дня. Поститься можно в Лос-Анджелесе или в Рамат-Гане. Но восстановить Юбилейный год — когда народ перераспределяет свою землю, обладая собственным суверенитетом, — можно лишь в стране, которая принадлежит тебе по праву.

Это, однако, та сторона праздника, которую определенный тип еврейских комментаторов предпочитает оставлять в тени. Те же самые люди, что в этом месяце трогательно пишут о «тшуве» (раскаянии) и еврейской этике, демонстративно умолкают, когда речь заходит об аспекте, требующем еврейского суверенитета и самоопределения. Они хотят искупления без возвращения, смирения без родины; они хотят превратить Йом-Кипур в универсалистское послание, которое никого не задевает и не ставит в неловкое положение. Это не благочестие. Это Йом-Кипур, лишенный своей главной силы; это покаяние, превращенное в заповедь, которую можно исполнять, не защищая при этом народ, для которого она была установлена.

Звук шофара не допускает подобных упущений. Он одновременно возвещает и тревогу, и торжество, ибо мудрецы, разъяснявшие смысл Йом-Кипура народу, понимали: нельзя обрести безопасность одним лишь покаянием, если при этом отказываешься от земли, делающей покаяние не только личным, но и национальным делом.

Каждый год шофар провозглашает одно и то же — и в синагоге, и в библейском законе о Юбилейном годе: еврейское возвращение и еврейское искупление никогда не были раздельными процессами. Любая трактовка Йом-Кипура, игнорирующая национальное измерение праздника и его неразрывную связь с землей, упускает значительную часть того, о чем говорит Тора.

Я слышал этот звук в минувшее воскресенье. Я услышу его снова в Йом-Кипур. И каждый раз он будет провозглашать то же самое, что возвещал на протяжении трех тысяч лет. Он не просто призывает к чувствам. Он указывает, где должно быть твое место — как гордого еврея, как сиониста.

JNS, перевод Ларисы Узвалк