Шофар зовет тебя
На протяжении трех тысяч лет шофар служил универсальным сигнальным инструментом Израиля
Я слышал шофар в самых разных помещениях на двух континентах и знаю: сам звук остается неизменным, хотя обстановка вокруг него всегда меняется.
В реформистской синагоге в пригороде Сан-Диего его звучание стало лишь одним из элементов службы, призванной дарить душевный покой, — и все же оно застало врасплох людей, сидевших в зале, где ничто не предвещало потрясений. В нью-йоркской консервативной конгрегации, где было больше иврита и духа галахических традиций, собрание людей воспринималось как союз личностей, каждая из которых вела свой внутренний духовный счет. В небольших ортодоксальных миньянах Сан-Диего во время молитвы (простой и лишенной внешних прикрас) этот звук казался ближе к первоначальному сигналу тревоги; и все же он достигал сердец евреев, живущих в американских городах, для которых еврейство было лишь одной из многих граней их самоидентификации.
В минувшее воскресенье в Тель-Авиве шофар прозвучал в помещении, где всё было иначе. Моя синагога — без оговорок сионистская: здесь вместе собираются светские и религиозные евреи, ашкеназы и мизрахи, резервисты сидят рядом с пожилыми людьми и подростками. Это община, которая не делит себя на конфессиональные течения, ведь в Израиле еврейская идентичность редко бывает лишь вопросом личного выбора образа жизни.
Здесь этот звук воспринимается скорее как перекличка, призывающая к сосредоточенности не просто отдельных людей, а «Ам Исраэль» — весь еврейский народ, поскольку каждый присутствовавший в зале еще до того, как затрубил рог, осознал себя частью единого коллектива.
В современной американской синагогальной культуре этот инструмент по большей части превратился в сезонный сигнал — своего рода звуковое напоминание календаря о наступлении Великих праздников. Но изначально он никогда не был лишь этим.
На протяжении трех тысяч лет шофар служил универсальным сигнальным инструментом Израиля: он созывал войска на поле боя, возвещал о коронациях, отмечал новолуние и предупреждал города о приближении врага. Задолго до того, как он стал принадлежностью синагоги, он был национальным инструментом народа, стоящего на страже.
«Труа» — так на иврите называется один из основных звуков шофара — означает одновременно и сигнал тревоги, и торжественное восклицание; другие звуки дополняют этот смысл: «ткия» (длинный непрерывный звук) символизирует суверенитет и единство народа, а «шварим» (три прерывистых звука) — народ раздробленный, находящийся в изгнании или в осаде.
Если исполнить эту последовательность целиком, то в четырех звуках перед нами предстанет вся еврейская история: целостность, раздробленность, тревога и восстановленная целостность. Народ, способный праздновать, прежде всего должен быть народом, способным выжить.
Эта двойственная роль заслуживает внимания в преддверии Йом-Кипура, поскольку многое из того, что этот день означал изначально, было утрачено, а большинство из нас так и не научили замечать этот пробел.
Во многих общинах диаспоры Йом-Кипур воспринимается главным образом как акт личного духовного самосовершенствования, хотя традиционная литургия по-прежнему несет в себе ярко выраженные коллективные мотивы. Человек обращается к собственной совести, соблюдает пост, а в дни между Рош а-Шана и Йом-Кипуром просит прощения у тех, кого обидел, надеясь, что его имя будет вписано в Книгу жизни — во имя благополучного года.
Такое понимание не является ложным. Но оно неполно: это не случайность истории, а рана, оставленная изгнанием.
В эпоху существования Храма Йом-Кипур был общенациональным действом, которое совершал представитель всего народа на родной земле. Раз в год первосвященник (коэн гадоль) входил в Святое Святых от имени всего народа Израиля, искупая грехи всей общины, а не отдельных людей, сводящих личные счеты.
Мишна посвящает этому дню целый трактат — «Йома». Большая его часть сосредоточена на храмовой службе и роли первосвященника в жизни народа. Это был народ, предстающий перед Богом в лице первосвященника, чьи полномочия держались лишь на том, что Израиль обладал суверенитетом на собственной земле. Когда Храм пал, а политическая независимость евреев прекратилась, это служение угасло. Оно было не отменено, но приостановлено.
Наши мудрецы сохранили всё, что могли. Они оставили нам службу «Авода», которую сегодня читают как элегию по ритуалу, более невыполнимому: ведь после того, как Рим разрушил Второй Храм, у нас не осталось ни Храма, ни первосвященника, ни государства.
Сам Йом-Кипур сохранился. Его общенациональное измерение отошло на второй план, ожидая условий, которые, согласно законам Торы, возможны лишь на Земле Израиля. Осталась лишь «тшува» (раскаяние) без привязки к территории — искупление, лишенное той государственной основы, на которой оно некогда зиждилось.
Одна деталь в тексте ускользает от внимания почти каждый год, хотя она полностью опровергает трактовку этого дня исключительно как праздника диаспоры. В 25-й главе книги Левит шофар упоминается в связи с Йом-Кипуром не случайно. Он прямо включен в закон о йовеле — юбилейном годе: «И трубите громко в шофар в седьмой месяц, в десятый день месяца; в День Искупления пусть трубят в шофар по всей вашей земле».
Согласно законам Торы, землю в Израиле нельзя было продать навсегда — только сдать в аренду до следующего юбилейного года.
Каждый пятидесятый год в Йом-Кипур звук шофара возвещал, что родовой надел каждой семьи автоматически возвращается к своим первоначальным владельцам, а племенное устройство народа обновляется. Святейший день календаря был по замыслу и днем восстановления прав на землю для всего народа. Личное искупление и возвращение на родную землю возвещались одним и тем же звуком шофара в один и тот же день, ибо они никогда не должны были быть разделены.
Назовите это «сионизмом Йом-Кипура»: это не современная интерпретация, а изначальная суть праздника, скрытая за два тысячелетия изгнания и вновь обретенная сегодня благодаря восстановлению еврейского суверенитета. Государство Израиль — это не просто страна, к которой евреи диаспоры могут испытывать сентиментальные чувства каждый сентябрь. Оно восстанавливает физическую предпосылку, необходимую для национального аспекта этого дня. Поститься можно в Лос-Анджелесе или в Рамат-Гане. Но восстановить Юбилейный год — когда народ перераспределяет свою землю, обладая собственным суверенитетом, — можно лишь в стране, которая принадлежит тебе по праву.
Это, однако, та сторона праздника, которую определенный тип еврейских комментаторов предпочитает оставлять в тени. Те же самые люди, что в этом месяце трогательно пишут о «тшуве» (раскаянии) и еврейской этике, демонстративно умолкают, когда речь заходит об аспекте, требующем еврейского суверенитета и самоопределения. Они хотят искупления без возвращения, смирения без родины; они хотят превратить Йом-Кипур в универсалистское послание, которое никого не задевает и не ставит в неловкое положение. Это не благочестие. Это Йом-Кипур, лишенный своей главной силы; это покаяние, превращенное в заповедь, которую можно исполнять, не защищая при этом народ, для которого она была установлена.
Звук шофара не допускает подобных упущений. Он одновременно возвещает и тревогу, и торжество, ибо мудрецы, разъяснявшие смысл Йом-Кипура народу, понимали: нельзя обрести безопасность одним лишь покаянием, если при этом отказываешься от земли, делающей покаяние не только личным, но и национальным делом.
Каждый год шофар провозглашает одно и то же — и в синагоге, и в библейском законе о Юбилейном годе: еврейское возвращение и еврейское искупление никогда не были раздельными процессами. Любая трактовка Йом-Кипура, игнорирующая национальное измерение праздника и его неразрывную связь с землей, упускает значительную часть того, о чем говорит Тора.
Я слышал этот звук в минувшее воскресенье. Я услышу его снова в Йом-Кипур. И каждый раз он будет провозглашать то же самое, что возвещал на протяжении трех тысяч лет. Он не просто призывает к чувствам. Он указывает, где должно быть твое место — как гордого еврея, как сиониста.
JNS, перевод Ларисы Узвалк
Почему Йом-Кипур объединяет даже нерелигиозных евреев
В детстве в Миннесоте 60-70-х годов многие (а возможно, и большинство) из знакомых мне евреев приходили в синагогу всего дважды в год: на Рош а-Шана и Йом-Кипур
Питер Химмельманноминированный на премии «Грэмми» и «Эмми» рок-исполнитель, автор песен, композитор кино, художник и лауреат литературных премий
В раввинистической традиции Йом-Кипур иногда называют просто «А-йом» — «День». Так этот день выделяют на фоне всех остальных — даже на фоне шабата, который сам по себе отличается от любого другого дня, за исключением Йом-Кипура.
Но каков смысл подобной иерархии времени? Разве всё время, по сути, не одинаково, и не мы ли сами — люди, наделенные воображением, — придумываем эти различия?
И всё же мы постоянно проводим такие разграничения. И делаем это потому, что они важны. Мы верим в значимость этих различий. Мы знаем, например, что время, проведенное с детьми и внуками, ценнее времени, потраченного на листание ленты в соцсетях, когда мысли заняты знаменитостями, дорогими автомобилями или ожесточенными спорами.
Мы знаем, что бывают моменты, несравненно более значимые, чем другие: обряд обрезания (брит-мила) или наречения имени, свадьба близкого человека, рождение ребенка или церемония прощания с усопшим.
Именно в такие мгновения мы видим, как время может вмещать в себя жизнь во всей ее полноте — или, напротив, в ее поверхностности. Мы всем своим существом ощущаем ценность времени, отдельного мгновения, целого дня. Так обстоит дело и с Йом-Кипуром — тем самым Днем.
Сила Йом-Кипура: чувство причастности
В детстве в Миннесоте 60-70-х годов многие (а возможно, и большинство) из знакомых мне евреев приходили в синагогу всего дважды в год: на Рош а-Шана и Йом-Кипур.
Некоторых это беспокоило. Можно было услышать: «Эд Шапиро — бедолага, ходит в синагогу всего два раза в год!» Но дело было не в том, что этот воображаемый Шапиро посещал синагогу лишь дважды в год, а в том, что он вообще туда приходил.
Попробуйте взглянуть на это непредвзято.
Спустя примерно 3300 лет (из которых почти 2000 прошли в изгнании) Шапиро, еврей, самый обычный человек (не знаток Торы и не святой), ведущий совершенно светский образ жизни, чувствует побуждение встать с уютного кресла, оторваться от роскошного телевизора с большим экраном, где показывают гольф, и отправиться туда, где поют на древнем, непонятном ему языке.
Он идет туда, чтобы молиться Богу, в которого не верит. И все же вот он, Эд: садится, когда положено сидеть, встает, когда положено стоять. Потеет и зевает.
Раскачивается в такт молитве и поглядывает на часы.
В этом — вся суть Дня. Это своего рода захват тела и разума — за пределами рационального — чувством, которое кажется чуждым, но в то же время до боли знакомым: осознанием того, что он, наш вымышленный Эд Шапиро, — еврей, а евреи в Йом-Кипур не только ходят в синагогу, но и постятся.
Как бы нелепо это ни звучало для стороннего наблюдателя, Эд — человек с отменным аппетитом — будет обходиться без еды и воды целых 25 часов. Поистине удивительно — и, думаю, здесь вполне уместно слово «чудо», — что он делает это, повинуясь велению невидимого Божества, в которое не верит. Тот факт, что он не знает причин, не умаляет значимости этого поступка. В каком-то смысле это делает его еще более впечатляющим. В конце концов, кто вообще может до конца постичь всё это? На самом деле, если бы кто-то помешал Шапиро попасть в синагогу — скажем, собралась бы толпа (что в наши дни нетрудно себе представить), перегородившая вход в молитвенный дом, — то Шапиро (которого уж точно не назовешь героем) с большой долей вероятности рискнул бы своим здоровьем, чтобы прорваться внутрь.
Урок принадлежности, а не веры
Когда мне было лет двенадцать и я не хотел идти в синагогу на Йом-Кипур — да и вообще когда бы то ни было, — отец сказал мне нечто подобное. «Пит, представь, что тебя туда не пускают».
Должен признать, эти слова произвели на меня сильное впечатление, особенно если учесть, как часто в моей школе встречались свастики — вырезанные на поверхностях или нарисованные несмываемым маркером. Это был урок не о вере. Это был урок о принадлежности, и он подействовал на меня точно так же, как, должно быть, подействовал на Шапиро — кем бы он ни был.
Этот непостижимый Бог, в которого не верили, каким-то образом явил Свое присутствие и Свою волю — и добился того, что евреи, после тысячелетий жизни в изгнании, в значительной мере этой воле следуют.
И они — порой не обладая глубоким знанием традиций — продолжают настаивать на своей принадлежности к еврейскому народу и на том, чтобы их дети тоже приобщались к этой традиции. Я тоже один из таких евреев, хотя мой путь привел меня совсем не туда, куда пришел Шапиро.
Давно выйдя из подросткового возраста, я соблюдаю шабат, кашрут и еврейские праздники. Каждое буднее утро я надеваю тфилин. И я согласен — час за часом — бороться с мыслью о Боге, пытаться «познать» Бога.
На самом деле, я боролся и в юности — причем весьма яростно: однажды мы с двоюродным братом пошли в ресторан морепродуктов в день, когда там подавали жареные креветки без ограничений. Почему? Оглядываясь назад, понимаю: я бунтовал именно потому, что мне было не все равно. Я не относился к этому «парве» — безразлично или нейтрально.
И так же, как никто не может до конца постичь Бога, никто не может до конца объяснить Эда Шапиро — и миллионы людей, подобных ему. Подобных мне. Подобных нам. Это лишь одно из прекрасных проявлений той чести, что выпадает нам — быть частью нашего славного, стойкого, мужественного, выдающегося и верного своему призванию народа; народа, существование которого некоторые сегодня пытаются отрицать.
От тех, кто явно не желает нам добра, мы слышим, будто мы — всего лишь «религия», будто иудаизм (как же мне претит этот ложный суффикс «изм» в данном слове) — это не нация и не народ. «Я ничего не имею против евреев, только против Израиля», — говорят они.
Эд Шапиро знает, что это не так. Эд чувствует эту разницу. И именно она — отчасти — делает Йом-Кипур тем самым, единственным Днем.
Это День, когда Бог собирает нас вместе — Свой «Ам Сгула», Свой избранный народ, — чтобы мы начали новый год с чистого листа и были запечатлены и записаны на год благой.
На год здоровья, радости, детей, ликования и подлинного мира. На год истинного «шалем» — состояния, когда нам будет легко увидеть и ощутить целостность мира и свое место в нем.
Да будем мы так записаны.
Jerusalem Post, перевод Ларисы Узвалк