В раввинистической традиции Йом-Кипур иногда называют просто «А-йом» — «День». Так этот день выделяют на фоне всех остальных — даже на фоне шабата, который сам по себе отличается от любого другого дня, за исключением Йом-Кипура.

Но каков смысл подобной иерархии времени? Разве всё время, по сути, не одинаково, и не мы ли сами — люди, наделенные воображением, — придумываем эти различия?

И всё же мы постоянно проводим такие разграничения. И делаем это потому, что они важны. Мы верим в значимость этих различий. Мы знаем, например, что время, проведенное с детьми и внуками, ценнее времени, потраченного на листание ленты в соцсетях, когда мысли заняты знаменитостями, дорогими автомобилями или ожесточенными спорами.

Мы знаем, что бывают моменты, несравненно более значимые, чем другие: обряд обрезания (брит-мила) или наречения имени, свадьба близкого человека, рождение ребенка или церемония прощания с усопшим.

Именно в такие мгновения мы видим, как время может вмещать в себя жизнь во всей ее полноте — или, напротив, в ее поверхностности. Мы всем своим существом ощущаем ценность времени, отдельного мгновения, целого дня. Так обстоит дело и с Йом-Кипуром — тем самым Днем.

Сила Йом-Кипура: чувство причастности

В детстве в Миннесоте 60-70-х годов многие (а возможно, и большинство) из знакомых мне евреев приходили в синагогу всего дважды в год: на Рош а-Шана и Йом-Кипур.

Некоторых это беспокоило. Можно было услышать: «Эд Шапиро — бедолага, ходит в синагогу всего два раза в год!» Но дело было не в том, что этот воображаемый Шапиро посещал синагогу лишь дважды в год, а в том, что он вообще туда приходил.

Попробуйте взглянуть на это непредвзято.

Спустя примерно 3300 лет (из которых почти 2000 прошли в изгнании) Шапиро, еврей, самый обычный человек (не знаток Торы и не святой), ведущий совершенно светский образ жизни, чувствует побуждение встать с уютного кресла, оторваться от роскошного телевизора с большим экраном, где показывают гольф, и отправиться туда, где поют на древнем, непонятном ему языке.

Он идет туда, чтобы молиться Богу, в которого не верит. И все же вот он, Эд: садится, когда положено сидеть, встает, когда положено стоять. Потеет и зевает.

Раскачивается в такт молитве и поглядывает на часы.

В этом — вся суть Дня. Это своего рода захват тела и разума — за пределами рационального — чувством, которое кажется чуждым, но в то же время до боли знакомым: осознанием того, что он, наш вымышленный Эд Шапиро, — еврей, а евреи в Йом-Кипур не только ходят в синагогу, но и постятся.

Как бы нелепо это ни звучало для стороннего наблюдателя, Эд — человек с отменным аппетитом — будет обходиться без еды и воды целых 25 часов. Поистине удивительно — и, думаю, здесь вполне уместно слово «чудо», — что он делает это, повинуясь велению невидимого Божества, в которое не верит. Тот факт, что он не знает причин, не умаляет значимости этого поступка. В каком-то смысле это делает его еще более впечатляющим. В конце концов, кто вообще может до конца постичь всё это? На самом деле, если бы кто-то помешал Шапиро попасть в синагогу — скажем, собралась бы толпа (что в наши дни нетрудно себе представить), перегородившая вход в молитвенный дом, — то Шапиро (которого уж точно не назовешь героем) с большой долей вероятности рискнул бы своим здоровьем, чтобы прорваться внутрь.

Урок принадлежности, а не веры

Когда мне было лет двенадцать и я не хотел идти в синагогу на Йом-Кипур — да и вообще когда бы то ни было, — отец сказал мне нечто подобное. «Пит, представь, что тебя туда не пускают».

Должен признать, эти слова произвели на меня сильное впечатление, особенно если учесть, как часто в моей школе встречались свастики — вырезанные на поверхностях или нарисованные несмываемым маркером. Это был урок не о вере. Это был урок о принадлежности, и он подействовал на меня точно так же, как, должно быть, подействовал на Шапиро — кем бы он ни был.

Этот непостижимый Бог, в которого не верили, каким-то образом явил Свое присутствие и Свою волю — и добился того, что евреи, после тысячелетий жизни в изгнании, в значительной мере этой воле следуют.

И они — порой не обладая глубоким знанием традиций — продолжают настаивать на своей принадлежности к еврейскому народу и на том, чтобы их дети тоже приобщались к этой традиции. Я тоже один из таких евреев, хотя мой путь привел меня совсем не туда, куда пришел Шапиро.

Давно выйдя из подросткового возраста, я соблюдаю шабат, кашрут и еврейские праздники. Каждое буднее утро я надеваю тфилин. И я согласен — час за часом — бороться с мыслью о Боге, пытаться «познать» Бога.

На самом деле, я боролся и в юности — причем весьма яростно: однажды мы с двоюродным братом пошли в ресторан морепродуктов в день, когда там подавали жареные креветки без ограничений. Почему? Оглядываясь назад, понимаю: я бунтовал именно потому, что мне было не все равно. Я не относился к этому «парве» — безразлично или нейтрально.

И так же, как никто не может до конца постичь Бога, никто не может до конца объяснить Эда Шапиро — и миллионы людей, подобных ему. Подобных мне. Подобных нам. Это лишь одно из прекрасных проявлений той чести, что выпадает нам — быть частью нашего славного, стойкого, мужественного, выдающегося и верного своему призванию народа; народа, существование которого некоторые сегодня пытаются отрицать.

От тех, кто явно не желает нам добра, мы слышим, будто мы — всего лишь «религия», будто иудаизм (как же мне претит этот ложный суффикс «изм» в данном слове) — это не нация и не народ. «Я ничего не имею против евреев, только против Израиля», — говорят они.

Эд Шапиро знает, что это не так. Эд чувствует эту разницу. И именно она — отчасти — делает Йом-Кипур тем самым, единственным Днем.

Это День, когда Бог собирает нас вместе — Свой «Ам Сгула», Свой избранный народ, — чтобы мы начали новый год с чистого листа и были запечатлены и записаны на год благой.

На год здоровья, радости, детей, ликования и подлинного мира. На год истинного «шалем» — состояния, когда нам будет легко увидеть и ощутить целостность мира и свое место в нем.

Да будем мы так записаны.

Jerusalem Post, перевод Ларисы Узвалк