Что не понимают те, кто скандирует: «От реки до моря!»
Я не считаю М. чудовищем. Я подозреваю, что она искренна. Я подозреваю, что она сострадательна, ужасается кровопролития и жаждет мира
Питер Химмельманноминированный на премии «Грэмми» и «Эмми» рок-исполнитель, автор песен, композитор кино, художник и лауреат литературных премий
Призывы к ликвидации Израиля становятся всё более распространёнными. То, что когда-то было уделом идеологических маргиналов, сегодня открыто скандируется на улицах, печатается на плакатах, повторяется в университетских кампусах, тиражируется в интернете и произносится вслух активистами, учёными, художниками, музыкантами и политическими обозревателями с видом растущей моральной уверенности.
«От реки до моря Палестина будет свободной».
Как и все лозунги, этот обладает определенной эмоциональной эффективностью. Он выражает обиду, стремление, возмущение, солидарность, сопротивление. Но лозунги, какими бы эмоционально эффективными они ни были, — это еще не план действий. А когда лозунги касаются ликвидации существующего национального государства, в котором проживают миллионы людей, они в конечном итоге требуют детализации. Я бы сказал, что время пришло.
Что именно здесь предлагается?
Я задаю этот вопрос не риторически и не в качестве какой-то партийной уловки. Уже много лет я задаю различные варианты этого вопроса друзьям, знакомым, активистам и антисионистским комментаторам, чьи взгляды резко отличаются от моих. Что конкретно вы предлагаете? Не просто то, против чего вы выступаете. Не то, что вы осуждаете. Не то, что наполняет вас страданием или гневом. Что, по вашему мнению, должно произойти дальше?
Недавно, после того как я задал этот вопрос в интернете, я получил следующий ответ от женщины, которую я назову М. Ее ответ не был чем-то необычным. На самом деле, он отражал в концентрированной форме настроение, с которым я сталкивался неоднократно: «Допустить к выборам все население, живущее на землях, оккупированных Израилем, избрать представительное правительство, освободить невиновных, посадить в тюрьму жестоких экстремистов, снести незаконные поселения…»
Я не считаю М. чудовищем. Я подозреваю, что она искренна. Я подозреваю, что она сострадательна, ужасается кровопролития и жаждет мира. Возможно, она твердо верит в универсализм и считает себя борцом за справедливость и равенство. Но искренность, хотя и достойна восхищения, не освобождает от бремени конкретики, особенно когда речь идет о роспуске или радикальной трансформации государства, окруженного врагами, наследующего историческую травму, вооруженного до зубов и населенного миллионами людей, которые не хотят умирать.
Поэтому я бы задал М. несколько дополнительных вопросов — не для того, чтобы загнать ее в угол, а потому, что эти вопросы важны. С чего начнется этот процесс? Кто будет контролировать переходный период? Как будет гарантирована безопасность как евреев, так и арабов во время такой трансформации? Кто будет командовать израильскими вооруженными силами, разведывательной инфраструктурой, киберресурсами, ВВС и ядерным потенциалом в ходе этого процесса? Какие механизмы предотвратят неизбежную гражданскую войну? Кто разоружит ХАМАС, «Исламский джихад» и различных иранских прокси, открыто призывающих к уничтожению Израиля? Кто защитит израильских граждан, если вспыхнет массовое насилие — как это вполне вероятно, судя по истории? Кто будет контролировать суды, банки, границы, инфраструктуру, энергетические системы, порты, аэропорты, больницы и телекоммуникационные сети? Останутся ли евреи защищенным меньшинством в этой новой структуре? Кем? В соответствии с какой конституцией? При каких гарантиях? Обеспечиваемых кем?
И, пожалуй, самое главное: какой исторический прецедент дает уверенность в том, что такое начинание приведет к миру, а не к катастрофе?
Это не второстепенные детали. Это и есть суть.
И именно здесь, как мне кажется, многие из этих разговоров начинают скатываться в некую безжизненную и опасную неопределённость. Ведь одно дело — назвать какую-то страну аморальной. Совершенно другое — разрушить ее, особенно когда в ней проживает более семи миллионов евреев, многие из которых являются потомками беженцев, изгнанных с арабских земель, выживших в Холокосте, что привело, и не случайно, к созданию Израиля: репатриации еврейского народа на родину его предков и воссоединению с евреями, которые непрерывно жили на этой земле на протяжении тысяч лет.
Начинаешь ощущать, что многие люди, скандирующие лозунги об освобождении, никогда по-настоящему не представляли себе переходный период между лозунгом и предполагаемой утопией, лежащей за ним. Или, что еще хуже, что некоторые представляли себе это, но не считают вероятные последствия для семи миллионов евреев, живущих там, особенно тревожными.
Это не неразумные вопросы. Это человеческие вопросы.
Я тоже хочу мира. Очень сильно. Я молюсь об этом каждый день. Я молюсь о прекращении кровопролития, о мудрости лидеров, о милосердии, о каком-то пути вперед, который не обречет еще одно поколение на ненависть и смерть. Но хотеть мира и создавать мир — это не одно и то же.
Современный мир полон людей, жаждущих диагностировать несправедливость. Меньше тех, кто готов взять на себя ответственность за то, что последует за крахом существующих систем. К сожалению, в истории хватает революций, чье обещанное освобождение закончилось межконфессиональным насилием, авторитаризмом, этническими чистками или массовыми гибелями. Людей не так легко перестроить, как лозунги.
И, возможно, в этом и заключается более глубокая проблема. Я все больше подозреваю, что многие из тех, кто призывает к исчезновению Израиля, понимают, к чему это, вероятно, приведет. Именно поэтому дискуссии часто остаются в сфере поэзии, морали, символизма и лозунгов. Ведь конкретика влечет за собой ответственность. Как только речь заходит о реальных механизмах — армиях, границах, ополчениях, конституциях, полиции, сектантстве, истории, теологии, мести, кровопролитии в самых ужасающих масштабах — моральная простота начинает испаряться.
Вот почему я продолжаю задавать тот же вопрос, который сформулировал уже десятилетия назад: что именно вы предлагаете?
Если вы выступаете за уничтожение или распад государства, то те, кто это предлагает, несут определенную ответственность за объяснение того, что будет дальше. Там живут люди. Там живут семьи. Там живут дети. Там живут евреи. Там живут христиане. Там живут арабы. А лозунги, какими бы праведными они ни казались, когда их выкрикивают толпы, не являются эффективными механизмами управления.
Последний вопрос: вы ищете мир или скрываете кинжал внутри абстракции?
Times of Israel, перевод Якова Скворцова
Почему Израиль не может себе позволить «ребрендинг» Беннета и Лапида
Предыдущее правительство Беннета-Лапида пыталось продать идею единства, но на практике оно работало в условиях постоянного внутреннего паралича
Элрой Агамполитический журналист, специализирующийся на вопросах экономики, национальной безопасности, военных дел и стратегии Израиля
Возвращение в политику Нафтали Беннета вместе с Яиром Лапидом преподносится как нечто новое, свежее, то, в чём, якобы, нуждается страна. Но в действительности это не так. Это отработанный политический эксперимент, который Израиль уже пережил и отверг. Это не новое направление, а та же хрупкая коалиционная модель, которая ранее опиралась на Мансура Аббаса и его партию «Раам» — структура, которой с самого первого дня не удавалось утвердиться как стабильной. Никакой ребрендинг не изменит реальность: это было правительство, которое не могло функционировать независимо, не могло действовать решительно и не могло оправдать самые насущные ожидания.
Предыдущее правительство Беннета-Лапида пыталось продать идею единства, но на практике оно работало в условиях постоянного внутреннего паралича. Каждое значимое решение, особенно по проблемам национальной безопасности или военным вопросам, зависело от поддержки оппозиции в лице Биби Нетаньяху, иначе оно просто не выжило бы. Уже одно это обнажает основную слабость этого тандема. Правительство, которое не может управлять без своих оппонентов, не руководит, а день за днем ведет переговоры о собственном существовании. В то время как в рамках политических сделок выделялись миллиарды, даже простые льготы для солдат ЦАХАЛа становились предметом торга. Приоритеты были искажены, а идеология размыта до такой степени, что коалиция не отстаивала ничего, кроме удержания власти.
Одним из самых ярких примеров стало морское соглашение с Ливаном. Поддавшись давлению, правительство Беннета-Лапида уступил территорию и экономические активы, не имея на то четкого одобрения Кнессета. Этот шаг был представлен как стратегическая необходимость, но многие видели его таким, каким он был на самом деле: уступкой, сделанной под угрозой. Когда решения такого масштаба принимаются на фоне угрозы со стороны «Хезболлы», это поднимает более глубокий вопрос о лидерстве. Кто на самом деле задавал тон? Сильное правительство диктует условия, но не корректирует их под давлением.
В сфере безопасности дела обстояли не лучше. Заявление Беннета о политике «нулевых сюрпризов» по отношению к администрации Байдена ознаменовало фундаментальный отход от давней доктрины Израиля о стратегической неопределенности. Эта доктрина не была теоретической, она представляла собой ключевое оперативное преимущество. Отказ от нее сигнализировал о сдержанности, а сдержанность на Ближнем Востоке редко интерпретируется как ответственность. Чаще всего это воспринимается как слабость. Это восприятие только усилилось в Газе, где единственная значительная военная операция правительства была проведена уже после того, как ситуация там вышла из-под контроля, и даже тогда она была направлена против «Исламского джихада», а не против ХАМАСа. Послание было недвусмысленным: ограничения, нерешительность и отсутствие готовности противостоять основной угрозе.
На внутренней арене повторилась та же картина. Строительство и планирование инфраструктуры в Иудее и Самарии зашли в тупик. Стратегическое развитие было заморожено. Долгосрочных решений избегали вообще, поскольку коалиция не могла прийти к внутреннему согласию. В то же время спорные меры, такие как расширение въезда палестинских рабочих, несмотря на первоначальное сопротивление со стороны «Шин-Бет», представлялись как достижения. Для многих израильтян это не выглядело как прогресс. Это выглядело как правительство, импровизирующее без четкой линии, идущее на риски, которые оно не могло полностью контролировать.
Позвольте мне повторить это ещё раз! Беннетт и Лапид сознательно приняли решение разрешить въезд в Израиль более чем 10 000 палестинских террористов из Газы для «работы» в Израиле, несмотря на многочисленные предупреждения спецслужб о том, что это небезопасно. Некоторые могут даже прийти к выводу, что те, кого впустили при администрации Беннетта-Лапида, и устроили резню 7 октября!
Подумайте об этом минуту, прежде чем продолжить чтение!
Сейчас, когда Беннетт пытается вновь позиционировать себя в качестве ведущей альтернативы, тот же самый медийный нарратив продвигается через такие каналы, как Channel 12 News, Channel 13 News и Kan 11. Опросы вновь указывают на динамику, вновь прогнозируют политический сдвиг, вновь пытаются представить такую коалицию как неизбежное будущее. Но израильтяне уже видели этот цикл раньше. Выборы за выборами эти прогнозы не соответствуют реальности, поскольку новости здесь, в Израиле, являются пропагандой номер один. Снова и снова Биньямин Нетаньяху превосходит ожидания, в то время как так называемый альтернативный блок не оправдывает надежд. В какой-то момент уже нет возможности игнорировать разрыв между нарративом и результатом.
Помимо политики и опросов, даже риторика Беннета продолжает вызывать серьезные опасения. Его заявления о возвращении церемонии зажжения факела народу поднимают более глубокий вопрос о том, кого он на самом деле считает представителями этого народа. Это солдаты, пожертвовавшие всем? Или политические деятели, примыкающие к идеологическим крайностям? Несоответствие носит не только политический характер, оно отражает более широкий разрыв между посланиями и реальностью, между символизмом и сутью.
То, что создается сейчас, позиционируется как центристская альтернатива, но структурно это выглядит точно так же, как и раньше: коалиция, зависящая от противоречивых идеологий, опирающаяся на фракции с взаимным правом вето и по сути неспособная действовать четко и единодушно. Это не правые, это не настоящие центристы, и это уж точно не стабильное национальное правительство. Это коалиция, построенная на оппозиции к одной фигуре, а не на общем видении будущего страны.
Утверждается, что на этот раз все будет иначе, что уроки усвоены, что результат каким-то образом изменится. Но ничего существенного не изменилось. Участвуют те же игроки, собирается та же структура, и уже видны те же компромиссы. Израиль уже опробовал эту модель. Он уже видел, как она работает под давлением, как она справляется с вопросами безопасности, как она решает внутренние противоречия. Результаты были не теоретическими, а реальными, и они явно оказались неудовлетворительными для Израиля и его граждан.
Это не новая глава в израильской политике. Это повторение провального эксперимента, переработанного и представленного как прогресс. Настоящий вопрос заключается не в том, можно ли снова сформировать такую коалицию. Настоящий вопрос заключается в том, готова ли общественность пережить ту же нестабильность, ту же нерешительность и те же результаты, точно зная, чем это закончилось в прошлый раз.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда