Чума, создавшая Возрождение. Поднимет ли пандемия коронавируса человечество на новый уровень
Чума покончила с порядками, запретами и правилами Средневековья, которые, оставаясь без кардинального изменения, могли уничтожить все человечество
Юрий Магаршакглавный редактор журнала «Новые концепции» (Нью-Йорк)
Человечество, гордое достижениями медицины, уповая на них, пытается выйти из эпидемии коронавируса, не изменившись. Желание на грани безумия. Основатель и бессменный президент Всемирного экономического форума в Давосе Клаус Шваб провозгласил: «Пандемия открывает редкое и узкое окно возможностей отразить, переосмыслить и перезагрузить мир, в котором живем». Как это произошло при переходе от Средних веков к Возрождению в качестве реакции на пандемию чумы.
В 1347 году в Европу пришла чума. За семь месяцев черная смерть уничтожила 45% населения Англии. Во Флоренции от эпидемии умерло еще больше – только 20% флорентийцев осталась в живых. Разумеется, медицина того времени не идет ни в какое сравнение с фармакологией XXI века. Однако человечество не стало следовать призывам церковных догматиков, видевших спасение от чумы в покаянии и мучениях «отвратительного человечества, достойного ада». Появились новые лидеры (писатели, живописцы, философы, правители и банкиры), которые видели выход в освобождении от оков догматизма и в освобождении духа. Начиная с эротики. Освободить которую от запретов было проще всего, поскольку не требовало ни капиталовложений, ни революций. Одним из глашатаев нового понимания человека был Боккаччо, написавший «Декамерон» в 1350–1353 годах, то есть практически сразу после начала всеевропейской пандемии чумы.
Революция в экономике в эпоху продолжающейся пандемии, блуждавшей из города в город, произошла сразу же после революции сексуальной. На протяжении всех Средних веков христианам было запрещено давать деньги, получая процент интереса (в соответствии с запретом ростовщичества в Священном Писании). Единственные, кому дозволялось быть ростовщиками, были евреи. Но без дачи в долг денег не могла функционировать ни одна экономика. Церковь использовала банковское ростовщичество, впервые разрешенное христианам после начала Великой пандемии, по умолчанию. Отсюда и всесилие банка Медичи, собиравшего для Рима церковную десятину со всей Европы.
Вслед за революцией в даче в долг под проценты наступило время технологических революций. Изобретение карманных часов в начале XVI века позволило сделать время, считавшееся божественным, чем-то, что можно положить в свой карман. Благодаря карманным часам появилась возможность не только определить движение планет в пространстве и времени (без чего не было бы ни Коперника, ни Кеплера), но также назначать деловые свидания в определенное время.
Изобретение книгопечатания Гутенбергом в 1450 году считают самым существенным изобретением тысячелетия. Если стоимость рукописной книги была сравнима со стоимостью загородного дома, стоимость печатной книги уменьшилась в сотни раз. Без книгопечатания протестантизм с его декларацией прямого взаимодействия Бога и человека не мог бы стремительно распространиться по всей Европе.
Не менее важным следствием книгопечатания было массовое производство «листовок», то есть страничек с рисунком и текстом, которые можно было вручать прохожим, продать или повесить на стену (последнее сделал Лютер, обнародовав таким образом листовки с 95 тезисами против индульгенций).
Немногим менее важным было создание венецианцами зеркала. В результате появилась возможность создания автопортретов. Человек, увидев себя самого, стал уважительней к себе относиться. Плечи были расправлены, смирение перестало быть добродетелью. Вместе с земными радостями, динамичной жизнью и новыми технологиями родился человек Нового времени. Не только в результате чумы, но также под несомненным влиянием этой беды.
Следующим не только великим ученым, то также величайшим изобретателем и первым популяризатором науки Нового времени, жившим в условиях непрекращающейся пандемии, был Галилей. Он усовершенствовал телескоп настолько, что ему удалось первым увидеть не только кольца Сатурна, но также и спутники Юпитера. Впервые было доказано, что спутник может быть не только у планеты Земля. После чего принятие теории Коперника стало для великого флорентийца абсолютно естественным.
Кроме того, Галилео демонстрировал открытый им закон, согласно которому все тела падают с одинаковым ускорением, – согласно легенде, бросая ядра и пули с наклонной Пизанской башни. А в реальности скатывая шары разного веса с наклонной плоскости – что было наглядней и безопасней. Галилей открыл также закон колебаний механического маятника, согласно которому период колебаний маятника пропорционален квадратному корню из его длины. На основании этого экспериментально установленного закона Галилей изобрел маятниковые часы, получившие широкое распространение в следующие века.
Благодаря усовершенствованию парусников Колумбу удалось пересечь Атлантику и открыть Америку, а Магеллану – обогнуть земной шар. Однако постройка корабля была делом медленным, поскольку бревна приходилось пилить пилой с двумя ручками. Первенство в мореплавании перешло от Испании и Португалии к Голландии после того, как Корнелис Корнелисзон, владелец нескольких мельниц под Амстердамом, в 1593 году изобрел коленчатый вал, сообразив, что для нарезания досок можно использовать энергию ветра.
В коленчатом валу с помощью кривошипно-шатунного механизма движение по кругу преобразуется в возвратно-поступательное. Это позволило нарезать доски в 30 раз быстрее, чем с помощью двуручной пилы, а стало быть, строить корабли намного дешевле. (Обратное преобразование – возвратно-поступательного движения во вращательное с помощью кривошипно-шатунного механизма – было использовано только двумя столетиями позднее, когда Стефенсон изобрел паровоз.) Так изобретение, а не военное завоевание позволило Амстердаму потеснить португальцев в торговле пряностями с Юго-Восточной Азией и соперничать с испанцами на Американском континенте, став городом-империей, самой могущественной в мире в течение 100 лет, пока его не потеснил Лондон.
Чума, пришедшая в Амстердам в 1663 году, его процветание приостановила лишь на несколько лет. Так же, как пришедшая в Лондон Великая чума двумя годами позднее.
Эпидемия могла прийти в любой город в любой момент (так же как эпидемия коронавируса в 2020 году). Но на карантины, в отличие от европейцев и американцев эпохи мобильной связи, никто не роптал, считая их естественной частью жизни. Тициан и Рубенс многократно оказывались в карантинах, но на их жизнерадостной живописи это не отразилось. Удалившись за город (те, у кого была такая возможность), продолжали наслаждаться радостями бытия, описанными в «Декамероне».
Как только объявлялось, что карантин снят, население возобновляло коллективные и индивидуальные удовольствия в городах: карнавалы в Венеции, праздники в Париже и Лондоне... Во Флоренции изобретается опера, во Франции (кстати сказать, по инициативе вошедшей в историю как отравительница Екатерины Медичи) – балет. Театр, в Европе находившийся под запретом со времен Феодосия Великого, то есть в течение тысячи лет (в представлениях странствующих артистов дозволялись только жонглеры, акробаты, танцоры, а при королевских дворах – шуты), расцвел в елизаветинской Англии, в Испании и во Франции.
Чума покончила с порядками, запретами и правилами Средневековья, которые, оставаясь без кардинального изменения, могли уничтожить все человечество. Наглядным примером могут служить скандинавские страны: Норвегия, Швеция, а также и Дания – страны потомков викингов, ставшие почти безлюдными.
Возрождение преобразовало христианский мир в соответствии с предписанием президента Всемирного экономического форума в Давосе Клауса Шваба, если бы он жил не в XXI веке, а семью веками до этого. Будем надеяться, что человечество эпохи интернета, телевидения и коронавируса окажется не глупее, чем предки, населявшие Европу в эпоху Большой чумы.
В момент упования на преодоление эпидемии коронавируса с помощью вакцин, не желая при этом кардинально менять сложившиеся обычаи и структуры, представляется разумным и своевременным умерить гордыню и взглянуть на то, как поступало человечество при наступлении пандемий в прежние времена. Пример возникновения Возрождения, которое во многом определялось чумой, может нас вдохновлять на такое поведение.
«Антипремьера» в Ленкоме: прошлое с «поминальной молитвой»
Типажи Шолом-Алейхема ушли в прошлое, на идише мало кто говорит, остались лишь «словечки»
Татьяна Москвинароссийский писатель, театральный и кинокритик
В театре Ленком состоялась премьера, которую можно назвать «антипремьерой». Потому, что это реконструкция, восстановление, воссоздание знаменитого спектакля Марка Захарова «Поминальная молитва» (1989) по пьесе Григория Горина, сделанной на основе прозы Шолом-Алейхема. Главная роль, Тевье-молочника, перешла от отца к сыну, от Евгения Леонова – к Андрею Леонову. А между 1989-м и 2021 годом пролегли, как вы понимаете, эпохи и эры...
Ту «Поминальную молитву» я видела дважды – с Евгением Леоновым и Владимиром Стекловым (он играл в очередь с Леоновым, сегодня в очереди Сергей Степанченко). И могу свидетельствовать, что декорации Олега Шейнциса, эта уникальная «симфония» из досок, и мизансцены Марка Захарова повторены цехами театра и режиссёром реконструкции Александром Лазаревым-младшим точно и тщательно. Но это, так сказать, плоть спектакля – душу спектакля повторить никак невозможно. Нынешняя «Поминальная молитва» – совершенно особенное предприятие.
Мечтатель, герой повести Достоевского «Белые ночи», обладал способностью исступлённо грезить. Гуляя по Петербургу, отмечал – вот здесь, именно возле этого дома, некогда я был в своих грёзах счастлив! Вот что-то такое – воспоминание о пригрезившемся когда-то счастье – есть в новой «Поминальной молитве». Ясно же, что зритель (и видевший, и не видевший старый спектакль) будет вглядываться в Андрея Леонова (кстати, участвовавшего в старом спектакле в роли писаря Феди) с невольной целью установить, насколько он похож на отца? И это – обстоятельство непреодолимой силы. Похож, похож, но не в этом дело. Андрей Леонов давно вырос в самостоятельного, примечательного артиста, и роль Тевье-молочника из деревни Анатовка позапрошлого века – его личное создание, хоть и существующее в облаке воспоминаний, в ауре игры отца. Отец – вообще ключевое слово и для прежнего спектакля, и для нынешнего. Тема отца волновала прежде всего и Марка Захарова, волновала сильно, лично, глубоко.
Тевье – отец пяти дочерей, преданный им, ответственный и заботливый, но жизнь опрокидывает его планы, всё идёт не так, всё неправильно, и смиренный хозяин семейства поставлен на грань бунта маленького отца против большого Отца, Господина миров, в которого верует буквально. Горечь этой истории такова, что справиться с ней можно только юмором – и драматург Горин щедро рассыпал по тексту юмористические блёстки, сверкающие остроумием афоризмы (вдобавок к замечательному юмору самого Шолом-Алейхема). И вот это героическое преодоление злосчастной участи – бойцовский юмор – Андрей Леонов сыграл отлично. Он в принципе прекрасно годен для комедии (и уже сыграл отца дочерей в сериале «Папины дочки»). Но здесь другой жанр, здесь – притча, и немало острых драматических моментов, когда надо просто молчать. И важно, о чём и чем, так сказать, артист молчит, важен его «багаж» (опыт прожитой и продуманной жизни). У Евгения Леонова был огромный багаж, у Андрея он поменьше, но есть. Поэтому роль так или иначе состоялась. Андрей Леонов мастерски шутит, но и молчит привлекательно.
Вторая по значению – еврейская тема – в спектакле 1989 года была трактована Захаровым совсем не этнографически, скорее философски. Евреи – это «другие», своеобразные люди, но прежде всего люди. В них нет ничего непонятного, странного, да вообще о каких странностях речь, если молочника Тевье играл Евгений Леонов, прямо еврей из евреев. Но если на момент 1989 года идиш-культура «галутных евреев» (евреев в изгнании, рассеянии) была далёким ретро, хотя её ещё многие помнили, то нынче это решительный антиквариат. Типажи Шолом-Алейхема ушли в прошлое, на идише мало кто говорит, остались лишь «словечки» вроде всем известных «лехаим» и «мазлтов». Поэтому еврейские «краски» в новой «Поминальной молитве» воспринимаются примерно как испанский колорит из Лопе де Веги – что-то выразительное, занимательное, театральное. В своих стилизованных чёрно-белых одеяниях эти евреи увлекательно пляшут, отчаянно смешно шутят, но сквозь театральный «еврейский маскарад» то и дело просвечивают вечные типы. Да, конкретные типажи Шолом-Алейхема ушли, а суть их человеческая – осталась.
В своё время меня просто поразил Александр Абдулов в образе афериста Менахем-Мендла, с его перчатками, болтающимися в рукавах на резинке, лихорадкой идиотического предпринимательства, жаждой жизни и неиссякаемым лукавством. В реконструкции Менахема играет Иван Агапов, задорно и вдохновенно, но Агапову, с его эксцентричностью, что называется, на роду написано играть чёртушку-проходимца, а назначить на эту роль Абдулова – было оригинальнейшим решением Марка Захарова. Чтобы делать такие нестандартные назначения, надо быть настоящим, большим режиссёром, а восстановление, конечно, идёт по принципу подобия – основной состав исполнителей напоминает прежних. Это не значит, что перед нами «театр теней». И жена Тевье – Голда (Олеся Железняк), и мясник Лейзер-Волф (Владимир Юматов), и урядник (Павел Капитонов, в очередь Виктор Раков), и плотник Степан (Станислав Житарев) – полноценные сценические образы. В ленкомовском броском эстрадном стиле просто воссоздавать – это одно, а создавать – это несколько другое.
Реконструкция захаровской «Поминальной молитвы» напомнила современному зрителю, что такое большая постановка на драматической сцене. Там, где задействованы все цеха, включая бутафорский, почти бездействующий во многих театрах (поскольку в спектаклях нет никаких предметов, а артисты с пустыми руками болтаются по авансцене и молотят текст). Помилуйте, в начале и конце представления там, в глубине, даже белая лошадь живая стоит и прилежно жуёт сено! Но искусные мизансцены, упругие ритмы, сложный свет и прочее служат главному: нам рассказывают о семье, где есть отец, преданный своим детям и отвечающий за жизнь. Повествуют о страстном чадолюбии и могучем терпении, о преодолении невзгод и об улыбке, освещающей самую неказистую жизнь...
Даже вспомнить о таком театре – приятно.