«Двуязычная» дипломатия Махмуда Аббаса — путь к миру или к уничтожению Израиля?
Пока в Рамалле и Наблусе учат, что ребёнок, убивший еврея, — герой, никакое соглашение не будет действовать
Некоторые лидеры говорят на двух языках не из дипломатической вежливости, а по совершенно другим причинам. Махмуд Аббас, также известный как Абу Мазен, является ярким примером. Выступая на английском языке с трибуны ООН, он представляет себя как умеренного лидера, который верит в мир и справедливость. На арабском языке, обращаясь к своему собственному народу, он проповедует «возвращение» в Хайфу, Лод и Тель–Авив, и это не решение о создании двух государств, а уничтожение единственного существующего.
А на лацкане его пиджака неизменно красуется миниатюрный, но красноречивый символ: ключ. Это, как он говорит, «ключ от Цфата», его родины. Для него и для миллионов палестинцев, воспитанных по его образу и подобию, этот ключ — не ностальгическое воспоминание, а политическая декларация: дома в Израиле принадлежат им, и они в них вернутся. Это не идеология мира, а идеология обращения вспять.
Аббас — не только глава Палестинской автономии, он также автор печально известной докторской диссертации, написанной в Москве в 1980-х годах, в которой была предпринята попытка преуменьшить число жертв Холокоста и высказано предположение о связях между сионистами и нацистами. Даже если с тех пор он пытался смягчить свои слова, он никогда по-настоящему не отказывался от них.
Лидер, который отрицает величайшее преступление на почве ненависти в истории евреев, но продолжает говорить при этом об «исторической справедливости», демонстрирует мировоззрение, согласно которому искажение истории — это не случайность, а политический инструмент. Когда Аббас говорит о «мире», стоит помнить, кто он такой: человек, который отрицает Холокост, вознаграждает террористов, учит детей ненавидеть и носит ключ от города, расположенного в глубине территории Израиля.
В палестинской системе образования преобладает последовательная доктрина: Израиль — не суверенное государство, а оккупант, и евреи — не соседи, а захватчики. В учебниках изображена карта «Палестины от реки до моря», без упоминания Израиля. На уроках дети поют песни о возвращении в Яффо, Цфат и Рамле, а учителя объясняют, что мир не наступит, «пока не будут выполнены наши законные требования». Эти «законные требования», как понимают дети, подразумевают возвращение к границам 1967 года, а не 1948-го.
Это не ошибка воспитания; это намеренное формирование у целого поколения мировоззрения, которое воспринимает Израиль как временное образование. Когда ребёнок растёт, веря, что Яффо — палестинская территория, а Тель-Авив «должен быть освобождён», как он может рассматривать своего еврейского соседа как партнёра по миру?
То, что стало боевым кличем («от реки до моря») изначально было планом действий. Эта фраза стала центральным лозунгом национальной борьбы, стремящейся не к освобождению, а к уничтожению. Многие на Западе наивно воспринимают её как призыв к свободе, но её истинный смысл ясен: Палестина будет свободна только тогда, когда Израиль прекратит своё существование.
Проблема не только в словах, но и в их воздействии. Когда Палестинская администрация косвенно принимает этот лозунг через свою систему образования и официальные заявления, послание для молодежи недвусмысленно: мир — это не цель, а препятствие.
В последние годы число терактов, совершаемых молодыми палестинцами, резко возросло. Многие из этих террористов не члены организованных группировок, а выпускники образовательной системы, где «возвращение» и «мученичество» — прославленные идеалы. Они исходят не только от «Исламского джихада», но и от первых же уроков обществознания.
Таким образом, формируется смертоносный цикл: воспитание в духе «возвращения», пропаганда ненависти и экономический механизм, поощряющий насилие — сопротивление, рождённое и оправданное внутри собственной общины.
Израиль может бороться с терроризмом военными средствами, но пока в Рамалле и Наблусе учат, что ребёнок, убивший еврея, — герой, никакое соглашение не будет действовать.
Возможно, мир воспринимает ключ на лацкане пиджака Аббаса как символ «надежды». Но для израильтян он олицетворяет нечто совершенно иное: ключ, который не открывает будущее, а запирает дверь к нормальному сосуществованию.
Лидер, искренне стремящийся к миру, не будет цепляться за ключ из прошлого. Он строит мост в будущее.
Разрыв между английским и арабским языками Аббаса — вот корень проблемы. По-английски он говорит о границах и «сосуществовании». По-арабски он обещает возвращение в Яффо и Цфат. Так родился один из самых изощрённых обманов нашего времени: двуязычная дипломатия.
Аббас любит представлять себя опытным государственным деятелем, умеренным человеком. Но за галстуком и пиджаком скрывается старая идеология: возвращение вместо мира, мнимая «справедливость» вместо взаимного признания.
Израилю больше не нужны заявления о «мирном процессе» от человека, отрицающего Холокост и проповедующего месть.
Пришло время заявить об этом ясно: пока этот ключ висит на лацкане пиджака палестинского лидера, дверь к миру будет оставаться закрытой.
Jerusalem Post, перевод Ларисы Узвалк
«Переселенческий колониализм» — неверная характеристика Израиля
Применение неверной концепции искажает моральное обоснование
Джеймс Штейнлидер еврейской общины, интересующийся еврейской жизнью, по основной профессии врач-кардиолог
Неверная терминология нередко подменяет анализ обвинениями. В наши дни многие называют сионизм и Израиль «колониальными явлениями», как будто это научно установленный факт. При этом за понятием «колониализм» скрываются как минимум две разные концепции. Спор почти всегда превращается в потасовку, потому что люди думают, что не согласны с реальностью, хотя на самом деле используют два разных определения одного и того же слова, но одно из них в высшей степени обманчиво и неисторично.
Классическое определение колониализма возникло в эпоху европейских империй. Оно означает управление чужой территорией с целью извлечения богатств для своей страны. В этом смысле Израиль не похож на Бельгию в Конго или Великобританию в Индии. Что бы мы ни думали об Израиле или сионизме, этот шаблон никак не применим к ним. Ни еврейская община в Палестине, ни Государство Израиль не существовали для добычи сырья, рабочей силы или излишков дохода в пользу какого-либо иностранного центра капитала. Люди, настаивающие на том, чтобы называть Израиль колонией в классическом смысле, не расширяют его определение, а меняют его смысл. Когда ранние сионисты использовали такие слова, как «колонизация» (в таких организациях, как Еврейская колонизационная ассоциация, «Итнахалут»), они имели в виду строительство сельскохозяйственных поселений и возвращение людей на землю (его корень — «нахала», или «наследство»), а не извлечение богатств для европейской державы. Ничего общего с классическим колониализмом здесь нет, считают историки.
Второе значение этого термина, то, что сейчас называется «переселенческим колониализмом», — это совершенно иное интеллектуальное явление. Под ним понимается демографическое замещение и передача суверенитета посредством миграции. Существуют реальные исторические примеры переселенческого колониализма, такие как французский Алжир или африканерская Южная Африка, где иностранный имперский центр управлял и получал выгоду от поселения и навязываемой расовой иерархии, подкреплённой империей, но ни одно из этих условий не описывает сионизм. Термин «сионизм» был открыт не нейтральными историческими исследованиями колониальной эпохи, а вошёл в употребление десятилетиями позже. Как документально подтверждают такие историки, как Джеффри Херф и другие, опираясь на архивы времен холодной войны и современные источники, переосмысление сионизма как идеологии «переселенческого колониализма» вошло в обращение в интеллектуальной среде ООП в 60-70-х годах, во многом опираясь на антисионистский дискурс, распространенный в СССР. И, как документально подтвердил Уолтер Лакёр, движение возникло в условиях отсутствия государственности, преследований и национального возрождения — и уж точно не как продолжение какой-либо европейской империи. Эта более поздняя маркировка не была результатом беспристрастной оценки доказательств с целью определить, подходит ли эта категория; скорее, она служила политическим переосмыслением, в рамках которого к Израилю применялся уже существующий идеологический шаблон. Таким образом, она риторически привносит моральную суровость классического колониализма в явление, которое по сути и исторически отличается от него.
Эта родословная объясняет, почему слово «колониализм» сохраняется даже тогда, когда имперского центра не существует, не происходит перераспределения ресурсов, а рассматриваемое демографическое движение было скорее миграцией беженцев, чем проекцией европейской державы. Термин, родившийся в мире квот на производство каучука и труда на плантациях, используется для описания общества, построенного беженцами без гражданства, аграрными коллективистами и пережившими уничтожение — это просто разные явления.
Более существенная цена «поселенческо-колониальной» рамок заключается в том, что она затмевает истинное значение Израиля и сионизма. Их нельзя свести к демографическому замещению или к имперскому форпосту. Израиль и сионизм — это притязания автохтонного населения, основанные не только на миграции в XX веке, но и на постоянном цивилизационном присутствии и возвращении в единственное место на земле, где евреи когда-либо были суверенным народом. Это проект, рожденный не избыточным капиталом, устремленным вовне, а людьми без гражданства, которым больше некуда идти. Называть это «колониализмом» — это полемическая и категориальная ошибка, и за неё приходится платить.
Применение неверной концепции искажает моральное обоснование. Когда термин несёт эмоциональную нагрузку, подобную бельгийским зверствам или родезийскому апартеиду, использование его в случае, не имеющем этих причинно-следственных связей, создаёт ложную эквивалентность, которая радикализирует дискурс и подавляет мысль. Это приучает людей видеть одну картину: империя против жертв, даже когда реальная картина запутана, двусмысленна и исторически сложна. Как только установлена неверная категория, каждый факт вынужден ей соответствовать; доказательства не взвешиваются, а ассимилируются, а разногласия представляются как недобросовестность, а не как спор о реальности. Это превращает проблему, требующую решения, в простой лозунг, подпитывающий толпу.
По этой причине данный термин следует исключить из контекста. Если мы хотим критиковать государства и политических деятелей, то используемые нами категории должны быть точными, а не заимствованными обвинениями. Ярлык «переселенческий колониализм» не проясняет реальность, а заменяет её сфабрикованным обвинением. Это аналитическая ошибка, имеющая социальные и политические последствия, и от него следует отказаться.
Times of israel, перевод Ларисы Узвалк