ИИ может трансформировать производственные отношения, но не должен делать этого с природой человека
Возможно, мы сталкиваемся не только с технологической, но и с теологической революцией
Йонатан Либерманраввин, репатриант из Великобритании, живет в Нетании
На прошлой неделе, в промежутке между приездом и отъездом, я оказался на заднем сидении двух разных такси по пути в британский аэропорт и обратно. Обе поездки были очень короткими, но забыть их невозможно.
Первый водитель был иммигрантом, говорившим тихо и с достоинством. На родине он был высококвалифицированным преподавателем языков и профессиональным переводчиком. Он свободно говорит на пяти языках. На ПЯТИ! В другое время, на другом рынке труда это было бы золотым билетом. В 2026 году в Великобритании этого было недостаточно. Он неоднократно пытался найти работу переводчика. «Сейчас компании используют искусственный интеллект, — сказал он мне без гнева, со смирением. — Это быстрее. Дешевле. Качество достаточно высокое».
Второй водитель был британцем, ему было около тридцати, у него была степень магистра по бухгалтерскому учету. Он подал сотни заявлений о приеме на работу. «Начальный уровень аналитической работы сейчас в основном автоматизирован, — сказал он. —Нужны люди с десятилетним опытом для контроля за работой программного обеспечения». Он смеялся, когда говорил это, но это был смех, скрывающий тихое недоумение. Он сделал все правильно. Усердно учился. Получил квалификацию. Следовал сценарию. Но сценарий изменился.
И третий случай. Один из моих взрослых детей запускал бизнес-проект и нуждался в логотипе и названии бренда. В прошлые годы это означало бы беседы с графическим дизайнером, сессии мозгового штурма, творческие дискуссии. Вместо этого он ввел несколько команд в систему искусственного интеллекта. В течение нескольких секунд она создала название и логотип, которые, честно говоря, были превосходны. Никаких встреч. Никаких счетов. Никаких дизайнеров-людей.
Трудно не впечатлиться.
Искусственный интеллект — это нечто необыкновенное. В медицине он уже демонстрирует точность диагностики, которая в некоторых областях превосходит точность диагностики врачей высокой квалификации. Он может сканировать тысячи радиологических изображений за считанные секунды. Он может сопоставлять симптомы с огромными базами данных, которые не может вместить человеческий мозг. Он не устает, не отвлекается, у него не бывает плохих дней.
Прогресс реален. И он спасает жизни.
Я не луддит. Но мы не должны романтизировать неэффективность. Если ИИ может обнаружить злокачественное новообразование раньше, чем я, я хочу, чтобы он был в клинике, где я наблюдаюсь. Если он может мгновенно переводить инструкции по оказанию неотложной помощи на пять языков, я хочу, чтобы он был в наших больницах. Если он может помочь молодому предпринимателю разработать профессиональный бренд без непосильных стартовых затрат, я тоже приветствую это.
И все же.
Под восхищением растет беспокойство. Какой мир мы строим, когда роли, когда-то укорененные в человеческих взаимоотношениях, незаметно ликвидируются? Что станет с иммигрантом-лингвистом, чей дар заключался не только в знании грамматики, но и в нюансах, культурной текстуре, тонкой музыке идиом? Что станет с молодым бухгалтером, чье обучение заключалось не только в цифрах, но и в суждениях, наставничестве и совместном мышлении?
Еще глубже: что станет с нами?
Мы уже наблюдаем поколение, для которого «взаимодействие» все чаще означает интерфейс. Есть люди, которые живут почти полностью опосредованной жизнью: заказывают еду через приложения, работают удаленно, общаются через экраны, обращаются за советом к чат-ботам. Трение личных встреч, неловкие паузы, спонтанный смех, теплота совместной улыбки — все это постепенно утрачивается.
Психологи предупреждают нас о растущем одиночестве, тревоге и отчуждении. Мир не жаждет большей эффективности: он жаждет связи.
Иудаизм всегда настаивал на том, что человек — это не совокупность данных, а божественное присутствие. В Книге Бытия нам говорится, что человек создан по образу Бога (бе-целем Элохим). Что бы ни означала эта фраза, она, безусловно, подразумевает следующее: каждый человек несет в себе несокращаемую ценность. Не из-за производительности. Не из-за скорости. Не из-за вычислительной мощности. А из-за самого своего присутствия.
Талмуд учит, что когда человек уничтожает одну жизнь, это равно уничтожению целого мира, и, наоборот, когда человек спасает одну жизнь, это все равно что спасти весь мир. Эта идея поразительна. Каждый человек — это мир. Вселенная воспоминаний, тоски, юмора, противоречий, надежды.
ИИ может обрабатывать миры, но он не должен быть одним из них.
Существует известная раввинская идея, что Бог считает нас не так, как пастух считает овец — взаимозаменяемых, — а скорее так, как ювелир считает бриллианты, один за другим, каждый из которых драгоценен и уникален. Тора полна имен, генеалогий, историй. Она сосредоточена на личности. Она задерживается.
Машины оптимизируют; они не задерживаются.
По работе мне приходилось сидеть со скорбящими людьми в первые часы после потери. Я держал за руку умирающего пациента в больнице. Я наблюдал, как застенчивый мальчик, проходивший обряд бар-мицвы, обрел свой голос перед общиной. Ни один из этих моментов не может быть сведен к алгоритму. Они зависят от чего-то невыразимого: передачи эмпатии через тон, позу, молчание. Нежное кивание головой, которое говорит: «Я здесь, с тобой».
Даже в медицине данные однозначны: результаты лечения улучшаются, когда пациенты чувствуют, что их слушают. Правильный диагноз, поставленный без сострадания, не то же самое, что правильный диагноз, поставленный с теплотой. Исцеление — это не только точность, это еще и сопровождение.
Конечно, ИИ может имитировать эмпатию. Он может генерировать фразы, которые звучат обнадеживающе. Его можно обучить на миллионах примеров «поддерживающего языка». Но имитация — это не то же самое, что душа. Запрограммированное выражение заботы — это не то же самое, что сердце, которое трепещет от чужой боли.
Возможно, мы сталкиваемся не только с технологической, но и с теологической революцией. На протяжении веков многие из наших идентичностей строились вокруг того, что мы могли делать: вычислять, переводить, проектировать, диагностировать. Теперь машины могут делать многие из этих вещей быстрее, а в некоторых случаях и лучше.
Так кто же мы?
Еврейский ответ никогда не заключался в том, что наша ценность заключается в наших результатах. Она заключается в нашем завете: в нашей способности к отношениям, как с Богом, так и друг с другом. Еврейское слово «паним» (лицо), имеет только множественное число, что намекает на то, что сама идентичность является отношенческой. Мы становимся полноценными людьми не в изоляции, а в общении — во «взаимодействии» с другими людьми, а не с ИИ, которые некоторые поспешили создать, виртуальными сущностями, которые теперь еще быстрее спешат воссоздать себя.
Опасность не в том, что машины станут людьми: опасность в том, что люди станут похожими на машины, оценивая себя по показателям эффективности, подстраивая свою личность под алгоритмы, передавая на аутсорсинг творчество, общение и даже утешение.
Нам не нужно отказываться от технологий, чтобы противостоять этой тенденции. Мы можем использовать ИИ как инструмент, а не как замену человека. Пусть он анализирует сканированные данные, но пусть врач смотрит пациенту в глаза. Пусть он создает эскиз логотипа, но пусть предприниматель по-прежнему учится убеждать, слушать, строить доверие. Пусть он переводит текст, но пусть мы по-прежнему радуемся медленной, неуклюжей, прекрасной работе по изучению чужого языка лицом к лицу.
В «Пиркей авот» нас учат: «Обзаведись другом». Не интерфейсом. Не лентой новостей. Другом. Дружбу нельзя скачать. Она требует времени, общего опыта, прощения, смеха.
Два таксиста, с которыми я столкнулся, были не просто жертвами экономических перемен: они были напоминанием. Напоминанием о том, что за каждым технологическим прорывом стоят человеческие истории о стремлениях, разочарованиях, переосмыслении. Они также были, в тихом смысле, учителями. Ведь в простом разговоре в машине произошло нечто глубоко человеческое. Мы разговаривали. Мы слушали. Мы узнавали друг друга.
Никакой алгоритм не может заменить этого.
Мы переживаем замечательный момент истории. Мы создали инструменты удивительной силы. Теперь вопрос в том, позволим ли мы этим инструментам переопределить, что значит быть человеком, или удвоим усилия по развитию тех качеств, которые никакая машина не может воспроизвести.
Будущее не обязательно должно быть мрачным — оно может быть полным надежды. До тех пор, пока улыбка может обезоружить незнакомца, пока рука может удержать другую руку, пока человек может сесть рядом с другим, который испытывает трудности, и сказать: «Расскажи мне, что у тебя на сердце», человечество сохраняет преимущество, которое не может заменить никакой код.
ИИ может вычислять быстрее, чем мы можем думать. Но он не может заботиться быстрее, чем мы можем любить.
И в конце концов, именно любовь и забота, а не вычислительная мощность, определят, какой мир мы построим для следующего поколения.
Jerusalem Post, перевод Ильи Амигуда
Нетаньяху, правительство Израиля и рост антисемитизма
Различие между тремя ранее отдельными категориями — правительством Израиля, Государством Израиль и еврейским народом — становится все более размытым
Офер Хенсотрудник Института исследований диаспоры Тель-Авивского университета и Института Лео Бека в Иерусалиме
После 7 октября 2023 года антисемитизм резко возрос, и это хорошо задокументировано по всему миру. От университетских кампусов в США до улиц Лондона, Парижа и Берлина резко увеличилось количество антиеврейских инцидентов — как в интернете, так и в реальной жизни. В Израиле эти события обычно объясняются внешними факторами: подстрекательством Катара, исламистской радикализацией или поляризующей динамикой социальных сетей. Однако, сосредоточившись только на этих причинах, мы упускаем из виду важнейший аспект: вклад нынешнего правительства Израиля в условия, при которых законная критика израильской политики неоднократно скатывается к этническим обобщениям в отношении евреев.
Это не означает, что правительство создает антисемитизм из ничего. Антисемитизм существовал задолго до этой администрации — и даже до самого Государства Израиль. Тем не менее, риторика и политика нынешнего правительства способствуют созданию контекста, в котором переход от политической критики к этнической подозрительности заметно облегчается. Этот вклад действует на двух уровнях: размывание границ между Государством Израиль и еврейским народом, а также то, как сам Биньямин Нетаньяху воспринимается на международной арене — особенно в американском политическом дискурсе.
Первый уровень — риторический. В последние месяцы высокопоставленные министры неоднократно представляли конфликт в этнорелигиозном, а не строго политическом ключе. Публичные заявления, легитимизирующие вред, причиненный гражданскому населению Газы, состоящие в том, что «нет мирных жителей, не вовлеченных в конфликт», призывы к «поощрению миграции» как решению проблемы и открытая поддержка еврейских поселений в Газе не ограничиваются границами Израиля. Их цитируют, переводят и распространяют по всему миру — где они воспринимаются как официальные заявления государства, которое открыто определяет себя как национальное государство еврейского народа.
В результате различие между тремя ранее отдельными категориями — правительством Израиля, Государством Израиль и еврейским народом — становится все более размытым. Когда военные действия изображаются как экзистенциальная необходимость «еврейского государства», в глазах международных наблюдателей они перестают выглядеть как суверенное решение одного правительства и начинают напоминать выражение коллективного еврейского намерения. Переход от «Израиль поступает так» к «евреи поступают так» не обязательно является следствием сознательной враждебности. Но он становится почти естественным риторическим сдвигом, когда само государство говорит так, как будто оно воплощает более широкую этническую идентичность.
Второй уровень касается того, как Израиль воспринимается в Соединенных Штатах — не просто как союзник, а все чаще как внутриполитическая проблема. За последнее десятилетие, и особенно после войны в Газе, Нетаньяху стал объектом пристального внимания в американской политике. На прогрессивном левом фланге его часто изображают как человека, систематически нарушающего права человека; на изоляционистском правом фланге усиливаются опасения, что «автоматическая» поддержка Израиля со стороны США рискует втянуть Вашингтон в региональные конфликты, не отвечающие американским интересам.
Комментаторы, такие как Такер Карлсон, обострили эту критику, превратив ее в аргумент о том, что отношения между США и Израилем могут поставить под угрозу стратегическую автономию Америки. Такие утверждения часто формулируются как опасения, что внешняя политика США формируется внешними интересами или внутриполитическим давлением. Этот аргумент может быть обоснованным в рамках геостратегической дискуссии. Но когда антисемитизм сливается с глубокой личной идентификацией между Израилем и его лидером — и когда этот лидер позиционирует себя как действующий от имени всего еврейского народа — он может начать перекликаться с опасными многовековыми стереотипами о «еврейском влиянии» или «двойной лояльности». В этой риторической цепочке критика израильской политики может перерасти в подозрение в произраильском влиянии, а оттуда — в подозрение в отношении американских евреев как политического коллектива.
Эти две динамики — размывание границы между государством и народом и персонализация Израиля в американской политике — сами по себе не создают антисемитизм. Но они меняют условия, в которых он проявляется. Они увеличивают вероятность того, что политическая критика примет этническую форму и позволит антиеврейскому дискурсу вновь появиться под прикрытием моральных или стратегических аргументов.
Это не просто проблема пиара — это первостепенная политическая проблема. Правительство, высокопоставленные чиновники которого неоднократно представляют свои действия как борьбу за еврейскую идентичность, а не за государственный суверенитет, и которое настаивает на том, что этнический характер государства должен определять политику, не может удивляться, когда его действия за рубежом воспринимаются как действия евреев в глобальном масштабе. Когда политика представляется как экзистенциальный императив «еврейского народа», различие между государственной политикой и этнической идентичностью становится опасно хрупким.
Современный антисемитизм опирается на множество источников. Тем не менее, трудно игнорировать тот факт, что риторическая и политическая позиция нынешнего правительства Израиля способствует (пусть и непреднамеренно) созданию среды, в которой критика государства легко переводится в подозрение к евреям. Когда израильское правительство неоднократно подчеркивает свою еврейскую принадлежность — посредством политических лозунгов, правовых рамок, таких как Закон о национальном государстве, или политики, которая выдвигает на первый план этническую идентичность, — оно размывает грань между государственной политикой и этнической принадлежностью. Когда эта линия рушится, последствия выходят за рамки имиджа: правительство, которое говорит так, будто представляет еврейский народ, должно также принять на себя ответственность за риск того, что каждый еврей, где бы он ни находился, может быть воспринят как агент его политики.
Times of Israel, перевод Якова Скворцова