История о том, как рай превращается в ад. «Альфа & Омега» в «Геликон-опере»
Иврит в опере звучит лучше и фонетически комфортнее, чем немецкий или французский
Владимир Зисманроссийский театральный критик
Театр "Геликон-опера" впервые в России поставил оперу на иврите. Композитор - Гиль Шохат. В качестве репертуарного решения выбор Дмитрием Бертманом оперы для новой премьеры столь же блистателен, сколь нетривиален. Очередной хит из первой десятки оперного рейтинга? В принципе, беспроигрышно. И публика с интересом пойдёт. Причём, не столько слушать саму музыку и солистов, сколько в очередной раз изумляться бертмановским парадоксам прочтения очевидных и тысячу раз виденных сюжетов. Поставить оперу, написанную молодым композитором под заказ или даже классику XX века, по традиции уже почти сто лет называющуюся современной оперой - это замечательно, конечно, но с "Сердцем красавицы" по кассе ей тягаться трудно.
Решение поставить оперу израильского композитора… Кто-нибудь знает хоть одну постановку израильской оперы в оперных театрах России? Вот то-то и оно. Да ещё и на иврите. Мало кто в России может представить себе, как звучит оперная вокальная фактура на иврите. Ну хорошо, с итальянским языком в опере соревноваться невозможно. Но, забегая вперёд, скажу, что к моему изумлению, иврит в опере звучит лучше и фонетически комфортнее, чем немецкий или французский.
Гиль Шохат
И в связи с этим, пусть даже и раньше, чем это традиционно принято в рецензиях на оперные спектакли, хочу обратить внимание на совершенно фантастическую по качеству артикуляцию хора театра (главный хормейстер Евгений Ильин). На хор в этой постановке ложится не только огромная чисто вокальная нагрузка, не только пение на языке, в котором нет никаких "романо-германских" знакомых лексических точек отсчёта, не только достаточно большой объём музыкального материала (потому что сюжет, идея, пафос и мораль либретто основаны в значительной степени на массовых сценах – одна из линий напряжения). Спектакль так поставлен, что в нём практически на равных существует и вокальное и хореографическое начало. И хореограф-постановщик Эвальд Смирнов вместе с руководителем-постановщиком Дмитрием Бертманом выстроили спектакль таким образом, что движение и звук в нём практически нераздельны.
Перед спектаклем, когда дирижёр-постановщик Валерий Кирьянов говорил о работе над спектаклем, он обратил внимание на один из хоровых номеров, когда хор и оркестр существуют в разной музыкальной стилистике. "В этом номере оркестр целенаправленно создаёт гигантское атональное напряжение, а хору нужно не сбиться, остаться в тоне и в последней точке сойтись с оркестром. До сих пор этот номер всегда купировали. У нас впервые опера звучит без купюр. Я восхищён работой артистов, это фантастика!".
Спектакль полностью подтвердил его слова. И всё же, начнём с начала. Израильский композитор Гиль Шохат рассказал об истории замысла этой оперы. Когда он был ещё подростком, он побывал в тель-авивском музее на выставке работ Эдварда Мунка, и двадцать литографий "Альфа и Омега", созданных в 1908 году, посвящённых сюжету о первых людях на Земле, произвели на него неизгладимое впечатление. Собственно, несколько библейских глав о человеке, утратившем рай, открывают огромное поле для размышлений, неважно, речь идёт о философии или искусстве.
В 2001 году опера "Альфа & Омега" (авторы либретто Дори Манор и Анна Германн) была поставлена в Тель-Авиве и стала знаковым явлением в истории израильской оперы. Когда "Геликон" был на гастролях в Израиле, Дмитрию Бертману подарили видеокассету с записью оперы. Он её, разумеется, посмотрел и послушал музыку и в своё время, так же, как и у Шохата, идея дозрела.
"Эта музыка невероятно эмоциональная, она невероятно образная, она основана на огромном музыкальном опыте планеты. Я увидел здесь абсолютную свободу и искренность, и мне это очень понравилось. Эта опера как раз о том, как мир может меняться от рая, который мы не замечаем, как он может превратиться в ад", - сказал Дмитрий Бертман.
Конечно же, первых людей на Земле зовут Адам и Ева. Но, поскольку идея оперы представляет собой интерпретацию известного сюжета, своего рода размышления, лишь основывающиеся на известных библейских строках, а главные герои являются более символами, чем персонажами, то и имена у них – не имена, а символы – Альфа и Омега, символы начала и конца.
Альфа и Омега на острове, вначале царит идиллия, они влюблены друг в друга, но дальше появляется Змей, обольстивший Омегу, и от этого рождаются первые гибриды-змеёныши. А дальше Омега обольщает Медведя, Тигра, Осла, Кабана, Гиену, которого (потому что Гиена это он) потом убивает. После убийства Альфой Омеги, рождённые ею полумонстры-полулюди мстят Альфе за убийство матери и на острове остаётся лишь поколение гибридов, разрушивших рай. И, разумеется, Змей.
Сюжет, прямо скажем, достаточно безрадостный (но тут уж ничего не поделаешь, такова правда жизни, мы этих полумонстров наблюдаем чаще, чем хотелось бы), к тому же он внушает некоторые опасения по поводу его сценической реализации. И здесь Д. Бертман и режиссёр спектакля Илья Ильин изумляют очередным режиссёрским парадоксом – при всех сюжетных вводных опера поставлена более чем целомудренно. Акценты расставлены не на конкретных событиях и тексте как таковом, а на экзистенциальных последствиях этих событий. Более того, это же не события, это притчи. И притчи, рассказанные оперным языком.
Художник-постановщик Павел Драгунов создал мир полуабстрактных очень лаконичных, ярких и меняющих свой цвет "кактусообразных" форм, среди которых и происходят события. Строго говоря, за исключением этих вытянутых вверх форм и ярко-красного, почти багрового запретного плода всё, что происходит на сцене – это монохромные оттенки чёрно-серо-белого. В этой гамме выполнены и костюмы Софьи Тасмагамбетовой.
И весь этот цветовой контекст поддерживает художник по свету Денис Енюков.
"Альфа & Омега" - это опера в самом настоящем смысле, если говорить о её качестве применительно к вокалу. Это структурно ясная композиция, состоящая из арий, ансамблей и хоров. Это страстная музыка, воплощённая в музыке, которая предполагает вполне пуччиниевский уровень накала. Это драматургически точно выверенное развитие вокальных партий и, если говорить именно о вокальной драматургии, то главными действующими лицами становятся Змей и Омега. Причём, у Омеги - наиболее яркая динамика развития образа – от полной безмятежности до предельного драматизма и гибели. Анна Пегова и вокально, и драматургически безукоризненно провела всю эту линию от начала и до конца этой чрезвычайно напряжённой роли, по вокальным затратам близкой к уровню Пуччини и Вагнера.
Иван Гынгазов (Альфа) великолепен в этой своей роли, и артикулированность его произношения позволила услышать музыкальные возможности иврита.
Юлия Никанорова (Змей) – само воплощение органичности сочетания пения и движения. Её изломанная пластика, воплощающая образ зла, но зла нерефлексирующего, абсолютно натурального, "природного", является своего рода визуализированным лейтмотивом главного "мотора" драмы.
Медведь (Дмитрий Скориков), Тигр (Пётр Морозов), Кабан (Георгий Екимов), Осёл (Виталий Фомин) и Гиена (Александр Бокарев), находящиеся в начале последних времён, так сказать, отцы-основатели этого нового мира гибридов, следуя за музыкой Шохата, вокально и актёрски абсолютно точно попадают в образ.
Гиль Шохат в зависимости от потребностей свободно использует любую музыкальную стилистику и технику – от тональной музыки до сонористики. При этом иной раз возникают музыкальные ассоциации с музыкальным языком Скрябина или Дебюсси, Пуленка или голливудского оркестра, но это всё звучит совершенно органично, не производя ощущения эклектики. И, конечно, это просто шикарные вокальные партии, позволяющие раскрыть все возможности певца.
И, конечно же, обращает на себя внимание партитура, несколько перегруженная, но очень ярко расцвеченная и, также, как и вокал, требующая мастерства и физических сил от оркестрантов. Как спектакль начинается с сольной фразы – на кларнете in Es её исполняет Анна Дырул, так и заканчивается – Майя Бакум исполняет труднейшее соло на гобое. В программке перечислены более полутора десятков солистов оркестра, для которых композитор ничего не пожалел и ни в чём себе не отказал.
А спектакль заканчивается очень просто – великий манипулятор Змей, испытующе глядя в зрительный зал, протягивает всем нам гранат, запретный плод, символ искушения и соблазна.
Величайшая еврейская шутка за всю историю
«Когда в 1980-е годы бывшая заключенная Селин вернулась в Терезиенштадт со своим мужем Максимилианом, их остановили у билетной кассы. «В прошлый раз, когда я была здесь, — сказала Селин кассиру, — меня пустили бесплатно»
Хаим Штейнмецраввин нью-йоркской конгрегации «Кегилат Йешурун»
В моей собственной семье бытовало множество наисмешнейших анекдотов на еврейскую тему. Больше я их нигде не слышал. Спустя много лет мне попалась в руки книжка Jewish Jokes, изданная в 90-е годы. Все наши родные анекдоты были там напечатаны.
«В 1893 году главный раввин Великобртании Герман Адлер написал эссе о еврейском юморе для «Эклектического журнала иностранной литературы, науки и искусства». Он отвечал на утверждение двух выдающихся интеллектуалов, Эрнеста Ренана и Томаса Карлейля, что у евреев полностью отсутствует чувство юмора (вероятно, они проецировали на своих еврейских современников средневековую карикатуру о суровых фарисеях). Раввин Адлер собрал примеры еврейского юмора — от Танаха до Мозеса Монтефиоре.
Сложно поверить, что кто-то может обвинить евреев в неумении смеяться. Стив Аллен в своей «Истории американского юмора» (1981) отмечает: «80% комиков в США — евреи, а производство комедий можно назвать еврейским надомным промыслом». Связь евреев с юмором настолько сильна, что в 2013 году вашингтонский исследовательский центр по изучению общественного мнения Пью (Pew Research Center) заявил, что 42% американских евреев считают, что чувство юмора — неотъемлемая часть их еврейства (конечно, хочется, чтобы современные евреи были так же преданы Шабату, как и комедийным сериалам). Еврейскому юмору посвящено множество исследований, анализирующих его, а также несметное число еврейских анекдотов. Есть анекдоты про антисемитов, глупых евреев и раввинов, неприличные шутки и остроумные анекдоты, анекдоты о бизнесе, семье и самом иудаизме.
Еврейский юмор возник не рамках религиозной традиции. На самом деле раввинская литература неоднозначно относится к комедии, и в этических руководствах часто встречаются осуждения «шутовства» (лейцанут на иврите). Существует легенда, что главный раввин Кракова Шимон Софер умер сразу после Пурима из-за горя, причиненного особо непочтительным пурим-равом, избираемым на Пурим комедийным персонажем, изображающим раввина, В то же время Талмуд рассказывает о раввине, который рассказывал анекдоты, прежде чем учить, чтобы студенты расслабились и сосредоточились. В другом отрывке пророк Элияху приходит с небес, чтобы сказать местному раввину, что два шута в его районе займут почетное место в раю, потому что их шутки спасают от уныния.
Так почему евреи так любят смеяться? Зигмунд Фрейд в своем эссе «Остроумие и его отношение к бессознательному» (1905) уделяет необычно много места еврейским шуткам; ясно, что он считает еврейский юмор замечательным. В то время, когда евреи были чрезвычайно осторожны в печатных высказываниях о своих соотечественниках, Фрейд приводит и несколько самокритичных еврейских шуток, например, анекдот о галицианских евреях, которые редко моются.
«Два галицианера встретились у бани.
– Ты принимал тут ванну?
– Конечно, когда я был маленький; хватит и одного раза».
Рут Виссе в книге «Без шуток: создание еврейского юмора» указывает, что современник Фрейда Артур Шницлер раскритиковал того за публикацию этих шуток, которые, по словам Шницлера, выставили Фрейда антисемитом. Однако Фрейда это не волновало: он видел в этих шутках лишь положительную сторону еврейской культуры.
Евреи, конечно, умеют смеяться над собой и вышучивать свои недостатки. Есть анекдот про трех евреев, которых вот-вот расстреляют. Сержант спрашивает каждого, хочет ли он повязку на глаза. «Да», – смиренно отвечает первый еврей. «Хорошо», – тихо говорит второй. «Нет, – говорит третий еврей, — мне не нужна твоя паршивая повязка на глаза!» Второй еврей шепчет ему: «Слушай, Мойше, возьми повязку. Не создавай нам проблем».
Эта шутка беспощадно самокритична и в то же время забавна; но смех помогал евреям бороться с враждебным окружением в самые трудные времена.
Есть жанр анекдотов, созданный евреями из Советского Союза; несколько книг написано о еврейском юморе во время Холокоста. Казалось бы, бывают времена и места, где юмор невозможен; но на самом деле именно здесь он необходим. Это убежище для убитых горем. Смех — облегчение для гонимых.
Один из прекрасных примеров:
«Когда в 1980-е годы бывшая заключенная Селин вернулась в Терезиенштадт со своим мужем Максимилианом, их остановили у билетной кассы. «В прошлый раз, когда я была здесь, — сказала Селин кассиру, — меня пустили бесплатно».
Другой выживший в Освенциме и вернувшийся у такой же кассы закатал рукав, показал номер и спросил: «Могу я получить скидку для выпускников?»
Мидраш рассказывает историю о юном Аврааме, который разбил идолов своего отца, а затем заявил, что самый большой идол рассердился и разбил остальных; это чистая сатира, шутка о глупости язычества. Талмуд ясно дает понять, что человек имеет право высмеивать язычество.
Юмор был оружием, способом для евреев принижать и унижать тех, кто плохо с ними обращался. Один из примеров приводит в книге «Еврейский юмор» раввин Иосиф Телушкин:
«Во время Второй мировой войны в южных штатах Америки домоправительница богатого поместья звонит на местную военную базу. «Для нас будет честью, – говорит она сержанту, – накормить пятерых солдат на нашем обеде в честь Дня Благодарения. Только убедитесь, что они не евреи». «Я понимаю, мэм». В День благодарения женщина с ужасом обнаруживает пятерых черных солдат, стоящих в дверях. «Мы здесь на обед в честь Дня Благодарения, мэм», – говорят они. «Ээээээ... но ваш сержант совершил ужасную ошибку!» – говорит женщина. «О нет, мэм, – отвечает солдат. – Сержант Гринберг никогда не ошибается».
Но нет более чистой формы еврейского юмора, чем абсурд. Классический пример – шутка, рассказанная Лео Ростеном в «Радостях идиша».
Отец загадал сыну загадку:
– Что такое — фиолетовое, висит на стене и свистит?
Cын сдался.
– Селедка! – торжествует отец.
– Но селедка не фиолетовая!
– А ее выкрасили.
– Но как селедка висит на стене?
– Она прибита гвоздиком.
– Но селедка не свистит!
– А это я сказал, чтоб ты не догадался.
Эта шутка на самом деле является шуткой о шутках, загадкой, которая не разгадывается и нелепо заканчивается. Наверное, именно так начинается любовь евреев к юмору. Позвольте мне объяснить, почему.
Имя второго еврейского патриарха – Ицхак; корень его имени – tzachak, что означает смех. В недельной главе корень tzachak используется несколько раз, почти все случаи связаны с рождением, именем и воспитанием Ицхака. Они указывают на радость и шок, которые испытывают Авраам и Сарра, узнав, что в старости у них будет ребенок. Корень слова также используется, когда Лот говорит своим зятьям, что их родной город Содом вот-вот будет разрушен. Они не верят ему, потому что его слова «похожи на шутку (kimitzacheik) в их глазах».
Это подчеркивает, что оба события невероятны до смешного. Возможность того, что такой крупный город, как Содом, исчезнет, или что бездетные пожилые супруги станут основателями великой цивилизации, кажется абсурдной.
Трудно написать короткую статью о еврейском юморе; есть так много анекдотов, которые вы можете рассказать, и так много других, которые нужно оставить в стороне.
Но величайшая еврейская шутка вокруг нас и всегда с нами: это am yisrael chai, «Народ Израиля жив!» небольшая нация снова и снова преодолевает непреодолимое. Ожидается, что евреи исчезнут, как и пожилая бездетная пара Авраам и Сарра; вместо этого они продолжают процветать год за годом. Разве это не абсурдно? Да, но оно происходит; и поэтому первого еврейского ребенка звали Ицхак».
Jewish Journal, перевод Марии Якубович