Как нация стартапов столкнулась с дефицитом молока
Начиная с коров, почти все планируется и управляется государством. Правительство устанавливает, сколько сырого молока может быть произведено по всей стране
Эту фразу премьер-министр Биньямин Нетаньяху повторил в десятках речей, восхваляя израильские технологии и то, что они дают миру.
«Какая корова самая продуктивная в мире?» — спрашивал он. Затем отвечал: «Не швейцарская, а израильская, потому что в Израиле «каждое мычание компьютеризировано».
Цель заключалась в том, чтобы вызвать улыбку у слушателей, что обычно и происходило, а также внушить им чувство восхищения нацией стартапов, которая дошла до такой степени эффективности, что даже производство молока в ней полностью компьютеризировано.
Если это действительно так, если технологии делают израильских коров такими продуктивными, почему литр молока в Израиле стоит примерно втрое дороже, чем в США, и вдвое, чем в большинстве стран ЕС?
Министр финансов Бецалель Смотрич считает, что ответ кроется в структуре израильской молочной промышленности — чрезмерно централизованной, чрезмерно регулируемой и недостаточно конкурентоспособной. По его мнению, суть проблемы заключается в том, что молочная промышленность Израиля не является свободным рынком.
Начиная с коров, почти все планируется и управляется государством. Правительство устанавливает, сколько сырого молока может быть произведено по всей стране, и распределяет эту квоту между отдельными молочными фермами, большинство из которых являются кибуцами и мошавами, с точностью до литра.
Животноводы не решают, сколько молока производить, исходя из спроса, и не могут выбирать лучшего покупателя. Они должны продавать свое молоко по цене, установленной государством, небольшой группе крупнейших пищевых компаний (например, Tnuva, Strauss и Tara), которые затем превращают его во все молочные продукты, которые израильтяне видят на полках супермаркетов.
Эта строго контролируемая система гарантирует стабильность. Но она также гарантирует отсутствие давления с целью сокращения затрат, повышения эффективности или снижения цен для потребителей. Фермеры знают, что они получат фиксированную цену за выделенную им квоту, поэтому рыночное давление с целью сокращения затрат или перевода повышения эффективности в снижение цен практически отсутствует.
Импорт, который мог бы вызвать конкуренцию, в значительной степени блокируется тарифами, составляющими около 40% на многие молочные продукты, в то время как на розничном уровне мощные сети супермаркетов добавляют свои собственные наценки.
Результат парадоксален: высокопродуктивные коровы, о которых Нетаньяху когда-то с юмором рассказывал, работают в одной из самых технологически продвинутых сельскохозяйственных отраслей в мире, но производят молоко, которое обходится израильтянам гораздо дороже, чем потребителям в странах с гораздо менее продуктивными коровами. По словам Смотрича, проблема не в коровах, а в системе, которая изолирует всех остальных участников цепочки от реальной конкуренции.
И это не единственный парадокс в этой саге о реформе молочной промышленности, которую Смотрич пытается продвинуть, в то время как молочные фермеры сопротивляются, протестуют и теперь угрожают прекратить поставки молока.
Другой парадокс заключается в следующем: правительство в целом и Смотрич в частности регулярно подвергаются критике за высокую стоимость жизни в Израиле.
Наряду с провалами 7 октября и вопросом о призыве харедим, «Ликуд» и его коалиционные партнеры почти наверняка станут мишенью для критики, как только будут объявлены новые выборы, из-за высокой стоимости жизни в стране, в том числе стремительного роста цен на продукты питания. Однако вот министр финансов инициирует реформу в молочной промышленности, которая может снизить цены, и за это подвергается жесткой критике.
Почему? Если пошлины будут отменены и будет разрешен импорт молока и молочных продуктов, это может привести к банкротству мелких молочных ферм, чье существование зависит от нынешней системы, которая гарантирует им рынок сбыта сырого молока. Многие из этих ферм расположены на севере, недалеко от границы с Ливаном, или на юге, в населенных пунктах недалеко от границы с Газой. Их банкротство ослабит эти территории.
Для многих закрытие небольших молочных ферм будет не просто экономическим потрясением. Это будет ударом по израильскому сельскому хозяйству, сектору, который давно стал неотъемлемой частью национального духа страны.
Есть также вопрос зависимости. Закрытие местных молочных ферм означало бы, что Израиль будет зависеть от таких стран, как Испания и Турция, в плане поставок основных молочных продуктов. Учитывая непримиримую враждебность Испании и Турции, действительно ли Израиль хочет этого?
И здесь кроется еще один парадокс: в то время, когда правительство объявило о плане потратить 350 миллиардов шекелей в течение следующего десятилетия на развитие отечественной оборонной промышленности, чтобы не зависеть от США в вопросах поставок патронов, минометов и бомб, действительно ли оно хочет усилить свою зависимость от других стран, не столь дружественных, как США, в вопросах поставок молока?
Смотрич отвечает, что предупреждения о том, что Израиль станет зависимым от таких стран, как Испания или Турция, не имеют смысла. Израиль не будет привязываться к одной или двум странам, враждебным или нет, а будет импортировать продукцию из нескольких стран. Отмена тарифов и квот позволит диверсифицировать поставки и стабилизировать рынок за счет снижения зависимости от какого-либо одного источника, внутреннего или внешнего.
Он настаивает, что эффективные местные фермы выживут на открытом рынке. Неэффективные — нет. И это, по его мнению, именно та корректировка, в которой нуждается сектор.
Критики считают это безрассудным. Смотрич считает это запоздалым. Он отвергает угрозы производителей молочной продукции прекратить поставки как тактику давления со стороны укоренившихся интересов, пообещав, что если молочные фермеры действительно задержат поставки молока, он просто устранит все оставшиеся барьеры и разрешит свободный импорт.
На утверждения, что реформа подрывает один из ключевых столпов сионизма — сельское хозяйство — и наносит ущерб населенным пунктам на периферии, Смотрич отвечает, что протекционизм сам по себе не является сионистским идеалом, и что сионизм не заключается в сохранении экономических механизмов, которые существовали с момента основания государства, но больше не являются подходящими или эффективными.
Что касается того, ослабит ли этот шаг приграничные поселения, то его позиция давно заключается в том, что правительство может укрепить их напрямую — через региональное развитие или целевые субсидии, а не через скрытую защиту цен, которая перекладывается на израильских потребителей, когда они покупают пакет молока.
Jerusalem Post, перевод Ларисы Узвалк
Разнообразие и криминал
В однородной Японии практически нет преступности, тогда как в западных странах разнородность способствует ее росту
Джозеф Пудероснователь и директор Межконфессиональной рабочей группы по вопросам Америки и Израиля (Interfaith Taskforce for America and Israel)
Западный либеральный ум убедил себя, что для того, чтобы быть порядочным и гуманным, общество должно стремиться к разнообразию. Действительно, разнообразные мнения могут быть творческими и конструктивными. Однако существует и другая форма разнообразия, которая оказалась катастрофической для европейских обществ.
Возможно, лучшим примером этого является Швеция. В 1950-х годах Швеция была в основном однородным обществом. Она была известна низким уровнем преступности, характеризовалась сплоченным обществом с высоким уровнем доверия, где люди не закрывали дома на замок и свободно оставляли велосипеды на улице. Сегодня, после приезда сотен тысяч мигрантов с Ближнего Востока и из Африки, она стала «центром изнасилований» в Европе.
Социалистические правительства Швеции больше заботились о мультикультурализме, а также о том, чтобы выглядеть «гуманными», чем о поддержании комфортного общества, свободного от преступности, где, например, женщины могли бы ходить одни после полуночи. Они открыли свои ворота для множества людей, в основном из мусульманских стран — Афганистана, Египта, Ирана, Ирака, Марокко, Пакистана, Сирии и Африки к югу от Сахары, — чья исламская культура не является либеральной и уж тем более прогрессивной.
Женщины в этих обществах — не более чем собственность мужчин, которые требуют от них покорности. Более того, наиболее радикальные исламисты среди них находят удовольствие в запугивании христианских «неверных» в стране, которая их приняла.
Говоря о однородности, мы имеем в виду не расу, религию или этническую принадлежность, а культурную однородность. Когда члены общества принимают одни и те же моральные нормы и живут в соответствии с ними, цвет их кожи или религиозные предпочтения не имеют значения.
Однако западноевропейские элиты слепо импортировали полчища мигрантов, чьи моральные нормы и поведение значительно отличаются от норм и поведения коренного населения. Для европейцев с колониальным прошлым (Великобритания, Франция, Бельгия, Нидерланды, Португалия и Испания) и, в более позднее время, Германии и скандинавских стран, именно чувство вины белых побудило их принять афганцев, иракцев, сирийцев и африканцев из стран к югу от Сахары.
Действия, предпринятые западными странами, принявшими мигрантов, привели к созданию двух параллельных обществ. Вскоре, когда столкнулись противоположные мировоззрения, напряженность неизбежно возросла. Мигранты принесли с собой свою культуру, включая еду, одежду, музыку, отношение к женщинам, законы, гигиену и т. д.
В Великобритании пакистанские мигранты эксплуатировали, накачивали наркотиками, насиловали более 1400 молодых британских девушек и готовили их к тому, чтобы сделать сексуальными рабынями. Во Франции радикализированные североафриканские мусульмане были уличены в терроре против «неверных», поскольку, согласно их религиозным убеждениям, Франция должна стать мусульманской страной. В Великобритании церкви были преобразованы в мечети; в Лондоне и других крупных городах мусульмане контролируют кварталы и целые муниципалитеты.
Еще в 1998 году Брюс Бауэр, американец, проживающий в Европе, писал о проблеме, которую он наблюдал в городах по всему континенту, включая Амстердам, Осло, Копенгаген, Париж, Берлин, Мадрид и Стокгольм. В своей книге «Пока Европа спала» он рассказывает о быстром расширении мусульманских анклавов и о том, как неассимилированные иммигранты бродили по улицам, угрожая неверным, евреям, белым женщинам и гомосексуалам.
В отличие от стран Западной Европы и Северной Америки (США и Канады), Япония является однородным обществом. Токио не принимает мигрантов, и в отличие от Америки (где вместо ассимиляции испаноговорящих местные и федеральные власти предоставляют испанскому статус еще одного официального языка), в Японии существует только один официальный язык и одна культура. Уровень преступности в стране исключительно низкий, особенно в отношении насильственных преступлений, таких как убийства (около 0,2 на 100 000 человек), что значительно ниже, чем во многих западных странах. В Японии существует четкое понимание поведения, основанное на общих нравах и убеждениях. Японцы не чувствуют вины за то, что их общество является однородным и не имеет западного разнообразия.
Ключевым словом в контексте разнообразия является ассимиляция.
В Германии мигранты 2015 года, которых тогдашний канцлер Ангела Меркель впустила по гуманитарным соображениям — из Афганистана, Ирака и Сирии — не ассимилировались. Взрыв преступности в Германии, особенно изнасилований, связан с неспособностью мусульманских мужчин из Ближнего Востока воспринимать легко одетых немецких женщин (нескромных, по их мнению) как нечто большее, чем проституток; следовательно, изнасилование их не является преступлением.
В Соединенных Штатах термин «плавильный котел» ассоциируется с британским писателем Израэлем Зангвиллом, который популяризировал эту идею в своей пьесе 1908 года об ассимиляции иммигрантов в Америке. В пьесе Зангвилла русско-еврейский иммигрант создает «Американскую симфонию», которая стала культурным эталоном для идеи слияния различных культур в одну новую американскую идентичность. В пользовавшейся популярностью книге 1963 года «За пределами плавильного котла» Натан Глейзер и Дэниел П. Мойнихан выдвинули известную теорию о том, что идеал «плавильного котла» — вера в то, что иммигранты ассимилируются в однородную американскую культуру, — возобладает. К сожалению, последующие десятилетия доказали обратное.
Было время, когда все этнические, религиозные и расовые группы находили общий язык в американской культуре: все группы предпочитали становиться американцами с общими ценностями. Европейские этнические группы (немцы, ирландцы, итальянцы, поляки, евреи), чернокожие и пуэрториканцы стремились стать американцами. Общий опыт Второй мировой войны сгладил различия. В 1950-х и 1960-х годах все хотели быть частью американской культуры.
Сегодня Америка больше не стремится ассимилировать своих иммигрантов в «плавильном котле». Приток испаноязычных мигрантов из Мексики, Центральной и Южной Америки удовлетворяется путем признания испанского языка официальным наравне с английским. Это само по себе противоречит идее «плавильного котла».
Разнообразие привело к появлению разобщенных сообществ, которые подорвали силу американских идеалов. Больше нет государственной кампании по ассимиляции в американский образ жизни, который стал размытым. Либеральный истеблишмент, особенно в академических кругах, поощряет разнообразие. Разнообразные и разобщенные сообщества вызывают зависть, обиду и гнев среди менее успешных групп. Гнев и обида порождают преступность.
Потребность в возрождении культуры плавильного котла в Америке никогда не была столь острой. Соединенные Штаты нуждаются в культурной однородности, объединенной общими идеалами и целями.
Jewish News Syndycate, перевод Якова Скворцова