Как развивается процесс нормализации отношений Израиля с арабскими странами после атаки ХАМАС
«Народ воодушевляется эмоциями, лидеры — интересами»
Трой Фрицхандобозреватель Jerusalem Post
Учиненная ХАМАСом 7-го октября резня вызвала широкое осуждение со стороны большинства западных стран, включая Евросоюз и США.
Однако реакция арабских государств, особенно тех, которые подписали в 2020 г. Авраамские соглашения, была гораздо более неоднозначной. Однако пристальное изучение их заявлений может дать представление о том, как они на самом деле относятся к войне.
Три года назад эти соглашения считались грандиозным достижением. Переговоры, проведенные Соединенными Штатами, привели к установлению мира между Израилем и Объединенными Арабскими Эмиратами, Бахрейном и Марокко. С двумя последними торговля и нормализация отношений открыли коридоры в таких сферах, как технологии, бизнес и культура. Более того, наблюдалось даже потепление чувств населения этих стран по отношению к Израилю и еврейскому народу.
Однако первые заявления трех государств по поводу войны были, как уже отмечалось, неоднозначными. Бахрейн выпустил заявление в день нападения, согласно которому он «внимательно следит за развитием событий в Израиле, приведших к росту насилия и вооруженным нападениям, в результате которых погибло несколько человек, а многие были ранены».
Через несколько дней после этого островное государство выступило с более решительным заявлением, в котором говорилось, что «атаки, предпринятые ХАМАСом, представляют собой опасную эскалацию, угрожающую жизни гражданского населения», выражается глубокое сожаление в связи с большими человеческими и материальными жертвами, соболезнования семьям погибших, пожелания скорейшего выздоровления раненым и осуждение сообщений о похищении гражданских лиц, взятых в заложники».
Марокко, где на протяжении многих столетий проживала значительная еврейская община, а в настоящее время еврей является одним из главных советников короля, выразило «глубокую озабоченность ухудшением ситуации и началом военных действий в секторе Газа» и осудило насилие в отношении гражданского населения, от кого бы оно ни исходило».
ОАЭ, имеющие самый высокий среди арабских государств объем торговли с Израилем, «выразили глубокую озабоченность эскалацией насилия между израильтянами и палестинцами и подчеркнули важность прекращения эскалации и сохранения жизни мирных жителей».
Через несколько дней после этого последовало более решительное послание, в котором говорилось, что «нападения ХАМАСа на израильские города и деревни, расположенные вблизи сектора Газа, включая обстрел населенных пунктов тысячами ракет, являются серьезной эскалацией. Министерство иностранных дел потрясено сообщениями о похищении израильских граждан в качестве заложников из своих домов».
Саудовская Аравия, которая до нападения, как сообщалось, находилась на пороге соглашения с еврейским государством, заявила: «Королевство призывает к немедленному прекращению эскалации между двумя сторонами, защите гражданского населения и сдержанности».
Однако саудовцы, похоже, возложили вину за убийства на Израиль, написав: «Королевство напоминает о своих неоднократных предупреждениях об опасности взрыва ситуации в результате продолжения оккупации, лишения палестинского народа его законных прав и повторения систематических провокаций против его святынь».
Иордания и Египет, имеющие мирные договоры с Израилем, возложили вину на еврейское государство.
По мере эскалации конфликта высказывания арабских правительств становились все менее дружелюбными, предположительно потому, что их население больше поддерживают палестинское дело, чем еврейское.
В связи с этим на первый план выходит опасение, которое многие скептики Авраамских соглашений высказывали еще в момент их подписания, а именно: нормализация может быть отменена в случае серьезной эскалации.
Уже сейчас мы видим массовые протесты против Израиля в тех странах, которые считались дружественными.
Эскалация также ставит под вопрос формирование альянса суннитских арабских государств (с участием Израиля) против Тегерана и его марионеток. Иран участвует в большинстве конфликтов в регионе, имея напряженные отношения с Саудовской Аравией.
Хусейн Абдул-Хусейн, научный сотрудник Фонда защиты демократий (FDD), считает, что арабские государства делятся на два лагеря, и внимательное прочтение их заявлений позволяет выявить их истинные цели.
Он пояснил, что в случаях, когда речь идет об Израиле и палестинцах, Саудовская Аравия и ОАЭ «всегда будут призывать защищать жизни мирных жителей и говорить, что палестинцы заслуживают своих прав, но они никогда не выступят с осуждением Израиля и даже не упомянут его по имени». В отличие от Катара и Ирана, которые утверждают, что «война — это решение, а Израиль должен быть уничтожен».
В данном случае, поясняет Абдул-Хусейн, Эр-Рияд и Абу-Даби настаивают на мире как альтернативе войне.
Рони Шакед из Исследовательского института по укреплению мира имени Гарри С. Трумэна при Еврейском университете в Иерусалиме считает, что негативные или нейтральные заявления арабских стран направлены на умиротворение населения: «Существует разрыв между руководством и улицами, народом. Народ мобилизуется эмоциями, а лидеры — интересами».
Он добавляет, что народ стоит на стороне палестинцев, а не ХАМАСа. Но в то же время эти заявления — «не просто слова, это еще и призыв к Израилю не принимать неправильных решений».
Оба эксперта считают, что когда пыль войны осядет, давление на Иран и процесс нормализации отношений с Израилем продолжатся.
Хусейн-Абдул отметил, что, по его мнению, саудовцы вернутся к ситуации на момент 6-го октября: создание коалиции против Ирана, мирные переговоры и нормализация отношений с Израилем: «Мы видели заявление, в котором говорилось, что саудовцы замораживают переговоры о нормализации отношений, но не говорилось, что переговоры прекращены. Это очень многое говорит. Они считают, что процесс переговоров еще не завершен».
Подразумевается, что Саудовская Аравия может взять на себя оплату части расходов на восстановление Газы, если Израиль не восстановит суверенитет над ней и, как сообщалось, позволит Палестинской автономии взять на себя управление при поддержке Израиля и США.
Шакед считает, что после войны Иран усилится, что только обострит необходимость нормализации обстановки и создания сильной коалиции для борьбы с его агрессией. Он считает, что Соединенные Штаты играют в этом не последнюю роль.
По мнению обоих, Иран стоит во главе усилий, однако ни один из них не считает, что откроется северный фронт против Израиля, поскольку «Хезболла» не сможет оправиться от такой войны.
Если начнется война, подобная Второй ливанской войне 2006 г., «Хезболла» не сможет восстановиться, считает Хусейн-Абдул.
Jewish News Syndicate, перевод Ларисы Узвалк
Молитва о безумии
Раньше я думал, что молитва — это форма безумия. Это одна из самых иррациональных вещей, которые мы делаем
Альтер Исраэль Шимон Файерманпсихотерапевт, директор Нового центра углубленного изучения психотерапии в штате Нью-Джерси
Мы переживаем опасные дни для Израиля и евреев во всем мире. Раввины прошлого — Маймонид и другие — называли такие времена «эйс цара ле-Яаков» («время бед для Яакова»), то есть период страданий и особой опасности для «Якова» — евреев. В такие времена обязательны особые молитвы.
С этой целью раввины в Израиле и диаспоре поощряют общинные молитвы в форме псалмов после ежедневных молитв, и почти все ортодоксальные общины следуют их указанию. Эти молитвы произносятся чутко, хотя и несколько шаблонно, а некоторые, возможно, и вяло. Люди напуганы, эмоциональны, глубоко расстроены, многие из них глубоко верующие. Но в тех общинах, где мне довелось побывать, при произнесении этих слов возникает ощущение фатализма, как бы говорящего: неужели мы действительно сможем заставить Бога прислушаться к нам? Поскольку я сам верующий, я задаюсь вопросом, чего может не хватать.
Когда я был маленьким мальчиком, я молился в штибле, расположенном недалеко от дома моих родителей в Кью-Гарденс Хиллз, Квинс. Это был скромный шул, созданный людьми, пережившими Холокост, большинство из которых были выходцами из Венгрии. Раввином был выживший в Освенциме Аврохом Шолом Йешайя Визель. Он был кузеном всемирно известного писателя Эли Визеля, также пережившего Освенцим.
Хотя значительная часть общины пережила Освенцим, ее члены были на десятки лет моложе раввина: в конце войны им было около 20 лет, а раввину — 40. Есть старая даосская поговорка: «дерево в бурю ломается, а тростник — лишь гнется». Оставшиеся в живых молодые люди заново строили свою жизнь, женились, много работали и добились процветания, но раввин так и остался морально подавленным на всю жизнь. В каком-то смысле он никогда не покидал Венгрию. На нем была одежда другого века: штраймл, бекеше, синий шелковый кафтан. Он широко улыбался и не говорил по-английски — только на венгерском, идише и ашкеназском иврите, на котором он общался с американской молодежью.
После войны он женился, но детей не имел. В 1980 г. его жена, красивая уроженка Венгрии, всегда в элегантном светлом шейтле (парике), перенесла инсульт, и он медленно погрузился в безумие. Это было не повседневное безумие, а конгениальное, молитвенное, благочестивое, может быть, даже святое безумие.
Независимо от повода, он начинал с милостей и любезностей на старомодном идише, а через несколько минут, словно по команде, растворялся в горячих слезах, полностью закрывая лицо талисом, и снова и снова повторял припев «зекс миллион кедошим», но тут всех ждал сюрприз: нетипично для венгерского еврея-хасида, имеющего сильную связь с сатмарским хасидизмом (известным своим воинствующим антисионизмом), он восхвалял достоинства еврейского государства, его солдат и граждан, называя их «кедошим» — святыми. Он не просто любил израильтян, он был ярым сионистом, который любил даже государство Израиль со всеми его недостатками в области религии и морали.
Настолько, что по первому зову, среди ночи, у него возникало «желание», и он (дело было, напомню, в доинтернетную эпоху) звонил в туристическое агентство (в котором я работал летом) и просил забронировать ему билет на ближайший самолет в Израиль.
В те времена, чтобы заказать билет в турагентстве, требовался номер паспорта, а раввин Визель был уругвайцем. Карлос Визель — так звали его по паспорту, и это было самое последнее прозвище, которое можно было предположить у человека, выглядевшего в точности как хасидский ребе. Он был раввином в Монтевидео в 1950-х годах, после войны, до приезда в Квинс. Утром, после того как раввин улетал в Израиль, люди приходили в шул и спрашивали: «Где ребе?». Часто я был единственным, кто знал, что он улетел посреди ночи на самолете Air France или KLM, или любой другой авиакомпании, которая в те дни доставляла его в Иерусалим, где он молился с большой интенсивностью.
Он был одновременно и диковинкой, и позором. Почему он так поступал? Разрыдаться, улететь посреди ночи. По любому поводу — бар-мицва, брис, свадьба, похороны — он разражался тяжелыми рыданиями по поводу шести миллионов, а затем переходил на государство Израиль, выражая свою веру в божественную руку Бога. Гилуй Элиягу а-Нави — объявлял он: он видел откровение и явление пророка Элиягу на улицах Иерусалима.
Даже некоторые из переживших Холокост высмеивали его мистицизм и набожность. Хотя казалось, что он разваливается на части, он был тверд как сталь. Он громко молился. Особенно после того, как заболела его жена, он громко кричал: «Владыка Вселенной, пошли полное исцеление больным из твоего народа». Но один из прихожан, врач, тоже переживший гитлеровский Холокост, сказал нам, что его жена не исцеляется. Ей не становилось лучше, сколько бы он или кто-то другой ни молился. Она была парализована из-за повреждения мозга в результате инсульта.
И все же, как будто вопреки этим словам, раввин молился с еще большим отчаянием. Он требовал от Бога чуда для своей жены, часто стуча кулаком по кафедре. Мое поколение сидело с открытыми молитвенниками, но мы тоже списали его. Ров «продолжал», а мы интересовались результатами бейсбольных матчей. В перерывах между службами мы спускались в подвал раввина и играли в игру, которую мы называли «футбол бутылочными крышками». Мы «знали», что Бог не совершит чуда для ребецн — так зачем же молиться? Но, возможно, по молодости лет мы вообще не понимали ни безумия, ни молитвы.
Повзрослев и став психотерапевтом, я понял, что безумие — это не всегда проклятие, не всегда болезнь, и не всегда страдающего им следует списывать со счетов. Более того, оно может быть желанным. Мой отец, например, был охвачен безумием религии. За безумие вообще я не приношу извинений, но я стал жертвой именно его безумия. Я каждый день с удовольствием плаваю в океане Талмуда, что было бы невозможно, если бы не его одержимость Словом Божьим. В своем безумии мой отец завещал мне целую империю знаний.
Для кого-то безумие, его интенсивность и всеохватность — лишь проклятие, но многие представители моего направления психоанализа, например, Майкл Эйген, утверждают, что в некоторых людях безумие может открывать измерение огромной значимости. Задача хорошего терапевта или даже хорошего коллектива — помочь человеку превратить свое безумие в нечто иное — возможно, в путешествие к самому себе или в озарение идеи для других, а может быть, в молитву.
Романтик во мне иногда видит в безумии привилегированный способ постижения. В каком-то смысле (но только в каком-то) безумием можно дорожить. Раввина отличала тотальность его молитв и его почти слепая любовь к народу Израиля. Она была интенсивной и всепоглощающей, как романтическая любовь.
В безумии ясность мыслей сочетается с тарабарщиной. В любви и войне есть опасность для рациональности. Возможна ли рациональная война, рациональная любовь?
Мифические герои часто проходят через раны, уродство, осквернение и ужасную смерть как часть большого процесса обращения. Раввин Визель спроецировал свою личность на государство Израиль. Он видел в Израиле проекцию себя: нечто, что должно пройти через очищение пытками и наказаниями, через свои слабости, раны, травмы и страдания, через чудеса и конечную силу.
Тогда это казалось мне странным, но сейчас я впервые вижу в этом определенный смысл.
Сидя в синагоге после начала войны против еврейского народа, многие испытывают шок. Это совершенно новый мир. Старые иллюзии разбиты. Наше поколение впервые испытало горячую, жаркую ненависть. У нас еще есть друзья, но мы уже не можем снисходительно относиться к нашим врагам и к той ненависти, которую они вызывают. Мы вынуждены встретиться с ними во всей их ужасности, там, в Израиле, и здесь, в США.
Раньше я думал, что молитва — это форма безумия. Это одна из самых иррациональных вещей, которые мы делаем. Почему раввин должен молиться, чтобы его жена выздоровела? Это было бесполезно. И все же теперь я вижу, что молитва старого раввина была, возможно, молитвой о безумии: «Моя жена не выздоровеет, но пусть я буду сумасшедшим, чтобы я мог молиться. Возможно, раввин говорил: давайте молиться о безумии — безумии, которое поможет нам найти свой путь как народу, сломленному, но все же, как некоторые считают, пользующемуся дикой, совершенно иррациональной Божьей благодатью.
Tablet, перевод Якова Скворцова