Хочу быть фраером
Из-за моего не очень уверенного владения ивритом меня обычно принимают за иностранку — и за фраера
Израильтян нелегко напугать. Наше географическое положение не позволяет нам испытывать чрезмерный страх каждый раз, когда нам угрожают соседи; мы перенесли COVID с относительно мужественным лицом; и, хотя «Великий отзыв шоколада» в 2022 году вызывает у нас легкое беспокойство, мы знаем, что, если не будет отзыва хумуса, мы, скорее всего, останемся в полном порядке. Настоящие израильтяне довольно устойчивы психически. На самом деле, по неофициальным данным, у них есть только один настоящий страх: оказаться «фраером».
Фраер — нечто вроде лоха: тот, кого используют в своих интересах, тот, кто не получает максимальной возможной выгоды. И от дошкольного учреждения до парламента, от Кинерета до Красного моря, нет большего оскорбления, чем фраер. Никто не может смириться с мыслью, что кто-то где-то платит меньше или получает больше.
Я уважаю это. Я не хочу, чтобы меня принимали за дурака.
Но иногда быть фраером — это в глазах смотрящего.
В продуктовом магазине вывешено объявление объявление о распродаже замороженных овощей. Одна упаковка замороженной стручковой фасоли стоила 30 шекелей, но по акции ее продавали по цене 50 шекелей за две упаковки. У меня маленькая морозилка. Мне нужна была только одна упаковка стручковой фасоли. Единственным доступным замороженным овощем был горошек, который объективно отвратителен. Поэтому я поступила, как мне казалось, рационально: положила в корзину только один пакет стручковой фасоли.
— Вы же знаете, что они идут по акции, — сказал мне сотрудник, пополнявший запасы на соседней полке. — Вам нужно купить две упаковки.
— Спасибо, но мне не нужно две.
— Но вы сэкономите деньги! — сказал он, жалостливо качая головой, полагая, что это решение было принято из-за размера моего мозга, а не из-за размера моей морозильной камеры.
Поблизости есть популярная сеть магазинов одежды, которая постоянно рекламирует какую-то распродажу. Обычно это «Купи одну вещь и получи вторую со скидкой 50%», но часто они проводят и более сложные акции, например: «Потрать 500 шекелей и получи на следующие 100 товар бесплатно». Допустим, я прохаживаюсь по магазину и нахожу товары, которые хочу приобрести, всего на 400 шекелей. Нет никакого смысла в том, чтобы потратить еще 100 шекелей на ненужные мне вещи, чтобы получить еще на 100 шекелей ненужных мне вещей. Но женщина на кассе уверена, что я веду себя как фраер, что я просто слишком недалекий человек, чтобы оценить концепцию «тратить больше, чтобы получить больше».
И хотя я уверена в своих решениях в отделе замороженных продуктов, а иногда даже в магазине одежды, поскольку я не идеально владею ивритом, я осознаю, что не умею читать мелкий шрифт. Из-за этого бывает трудно понять, предлагают мне выгодную сделку или «разводят на бабки». Я фраер, если открываю кредитную карту, которая обещает скидки на сотни товаров? Или я фраер, если не завожу ее?
А если я осмелюсь спросить человека, предлагающего кредитную карту, считает ли он меня фраером, то мое неправильное произношение двойного «рейш» в слове «фраер» будет свидетельствовать о том, что я действительно подхожу для того чтобы быть обманутой.
Давайте проанализируем: иногда люди думают, что я фраер, потому что я не люблю горох. А иногда люди считают меня фраером, потому что я совершенно не понимаю предлагаемых условий. Но независимо от обстоятельств, фраер — это то, что они видят.
Это напоминает мне об одном произведении американского поэта Шела Сильверстайна:
Проблема с пирогом
Если съем ещё кусочек пирога - то я умру!
Если я не съем кусочек пирога - то я умру!
Так как решено, что всё же умирать пришла пора,
Съем-ка напоследок снова я кусочек пирога.
Мммм - Оооо - Да! Чав - Глюк - Пока!
Измученный рассказчик понимает, что он будет проклят, и если сделает это, и если не сделает. И поэтому он героически взвешивает свои возможности и решает уйти из жизни на своих условиях с гордо поднятой головой. Красота и трагизм его решения находят во мне глубокий отклик. Поэтому, раз уж все решили, что я должна стать фраером, возможно, мне следует просто принять это решение.
Когда я начала водить машину в Израиле, мне посоветовали держаться как можно ближе к машине впереди меня, чтобы никто меня не подрезал. Я намотала немало километров, старательно преследуя задний бампер впереди идущей машины, пока не поняла, что гораздо безопаснее и приятнее просто отъехать назад и позволить людям подрезать меня. Они, скорее всего, доберутся до места назначения на несколько минут раньше меня, но я доберусь туда в свое время, со своей машиной и в здравом уме. Если это делает меня фраером, то, пожалуйста, передайте пирог.
Мне начало казаться, что быть фраером — это моя судьба. Мое имя, Калли, происходит от каланита, израильского полевого цветка. Каланит (анемон) — это ярко окрашенная ветреница, которая расцветает в конце зимы, задолго до большинства других цветов. Он смело появляется на сцене, расцветая на полях, склонах скал и между расщелинами в камнях, прекрасно зная, что погода, скорее всего, будет суровой и неприветливой в течение ближайшего времени. Другие цветы, наверное, считают каланит фраером за то, что он так упорно трудится, чтобы вырасти и выжить, а не просто ждет теплой весны. Они не понимают, что на самом деле этот цветок — просто оптимист, который надеется на лучшее и пытается распространить немного радости в февральской темноте. А еще ей хочется пирога. И поэтому я принимаю на себя звание фраера, ношу его как почетный знак перед лицом тех, кто смеется надо мной или недоумевающе покачивает головой, а то и вертит пальцем возле виска. Я — фраер. Я вожу машину, как мне вздумается, и покупаю столько замороженных овощей, сколько мне нужно, не обращая внимания на акции. Присоединяйтесь ко мне, братья. Мне бы очень пригодилась ваша помощь.
Times of Israel, перевод Ларисы Узвалк
Что случилось с Днем Иерусалима?
55 лет спустя о «Йом Йерушалаим» мало кто вспоминает за пределами Израиля
Для тех из нас, кто родился до 1967 года, Шестидневная война стала переломным моментом. Страх за будущее Израиля, существовавший до войны, сменился восторгом. С религиозной точки зрения, возвращение Старого города Иерусалима под еврейский контроль стало кульминационным моментом. В период 1948-1967 гг. не было возможности молиться у Котеля или хотя бы войти в Старый город. Тогдашнему «новому Иерусалиму», находившемуся под контролем Израиля, было менее 100 лет. Все исторические религиозные объекты находились за пределами его территории. Поначалу многие ортодоксы-несионисты, которым было неудобно праздновать Йом Ацмаут, День независимости Израиля, поддержали празднование Йом Йерушалаим, Дня Иерусалима.
В мире за пределами Израиля наблюдался явный рост еврейского самосознания. В Советской России возникло движение за алию. Трехмиллионная еврейская община, считавшаяся потерянной, как будто возникла вновь.
В западном мире выросла популярность еврейских средних школ. Эфиопское еврейство начало возвращаться в Израиль после того, как более двух тысяч лет находилось в изоляции от остального еврейского народа.
55 лет спустя о «Йом Йерушалаим» мало кто вспоминает за пределами Израиля. А в Израиле он стал праздником религиозных сионистов и националистов.
Для того чтобы правильно понять эту перемену, необходимо проанализировать различные реакции на последствия Шестидневной войны. Для большей части религиозно-сионистского мира она была частью мессианского процесса, который, по мнению его приверженцев, необратим. Напротив, некоторые выдающиеся религиозные мыслители отвергали любые мессианские последствия израильской победы, считая их ошибочными и опасными. В этом лагере самым ярым противником был Иешаяху Лейбовиц. Раввин Йосеф Дов Соловейчик также выражал свою озабоченность. И действительно, то, что начиналось как теологическая разница в подходах, переросло в политические споры о территории, о мирных соглашениях с арабскими странами и палестинцами.
Для несионистских ортодоксальных раввинов восторг от доступа к религиозным объектам, который дала Шестидневная война, стал уравновешиваться продолжающимся противостоянием этого лагеря светскому государству. Немногие дошли до крайности Сатмарского ребе, который считал, что победа пришла от сатаны, но многих беспокоил тот факт, что доступ к святым местам был достигнут благодаря военной победе армии светского государства.
Для многих религиозных сионистов, начиная с «Гуш Эмуним», заселение завоеванной территории и противодействие желанию политиков отказаться от какой-либо территории в библейских границах Израиля стало главной целью. Как минимум, сохранение Израилем полного контроля над объединенным Иерусалимом было само собой разумеющимся. И, в конце концов, в некоторых религиозных сионистских кругах решение Моше Даяна в 1967 году позволить иорданским властям сохранить контроль над Храмовой горой, которое первоначально было принято как прагматическая необходимость, стало считаться катастрофической ошибкой. Действительно, возросшая роль национализма среди религиозных сионистов проявилась в изменении названия политической партии этого сектора, переименованной в «Мафдаль» (Национально-Религиозную партию).
За пределами сообщества вязаных кип религиозное значение объединенного Иерусалима потерялось в спорах о сохранении территории, решении вопроса о двух государствах и мире. Поколение, родившееся после 1967 года, не помнит и не знает атмосферу предшествующих лет и не разделяет чувства уязвимого Израиля. В отличие от Йом Ацмаут, когда различие между отсутствием государства и его наличием очевидно, последствия увеличения границ, которые все еще являются предметом переговоров, не очевидны.
Более 30 лет назад шествие в День Иерусалима по Старому городу с развевающимися израильскими флагами стало способом продемонстрировать израильский контроль над всем городом. Марш возглавляла молодежь, и его было трудно контролировать. Радикальные националисты использовали марш для демонстрации контроля над арабами, при этом выкрикивались расистские насмешки. Естественно, это привело к конфронтации.
В этом году уровень политизации расколол религиозно-сионистское сообщество. Первый в истории религиозный сионистский премьер-министр не был приглашен на молитву в ешиву «Мерказ а-рав», потому что многие там возражает против его политики. В частности, включение арабской партии в коалицию является красной чертой, хотя трудно найти какие-либо различия между этим правительством и его предшественником в отношениях с поселенцами или с Палестинской автономией. Марш флагов стал политическим заявлением о контроле над арабами в мусульманском квартале, без каких-либо попыток ограничить антиарабские высказывания некоторых его участников. Как уже упоминалось, аналогичный марш, не связанный с Иерусалимом, прошел в Лоде, смешанном еврейско-арабском городе.
Коль скоро удачным Днем Иерусалима считается такой, когда из Газы не выпущено ни одной ракеты, тогда этот день стал выражением политической власти. Его религиозная природа утрачена. На данном этапе сокращение марша или изменение его маршрута может быть истолковано некоторыми как политическая слабость, но именно эта озабоченность отражает тот факт, что весь фокус дня направлен на демонстрацию политической силы и контроля.
Сдвиг вправо в религиозном сионистском сообществе ускорился: в Кнессет вошел каханист. Примечательно, что он принадлежит к организации, называющей себя «Религиозно-сионистской» партией, и является одной из главных фигур на Марше флагов. Неясно, насколько распространены антиарабские настроения в этой части израильского общества, но, похоже, они растут. Символично, что песни о городе Иерусалиме сменились песнями, прославляющими месть.
День, который изначально был для религиозных евреев временем ликования, был использован, так сказать, для заявления, продвигающего новую смесь национализма и религии меньшинством религиозного населения. И по этой причине суть Дня Иерусалима сегодня утрачена.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда