Когда-то я боролся с апартеидом. Сегодня я с ужасом наблюдаю, как «государством апартеида» называют Израиль
Я столкнулся с реальностью апартеида и заплатил тяжелую цену
Пол Кейнерюжноафриканский и британский журналист
Полвека назад назад южноафриканские полицейские с дубинками напали на выступавших против апартеида белых студентов, включая меня, и ввели запрет на любые собрания и митинги протеста в главных городах страны. Министр внутренних дел Джимми Крюгер сообщил парламенту, что среди студентов, арестованных во время беспорядков, непропорционально многие носили еврейские фамилии. От имени правительства он предупредил еврейских родителей, чтобы они «контролировали своих детей должным образом».
Мы протестовали против неравенства между «белыми» и «черными» университетами. Согласно получившему обманчивое название Закону о расширении университетского образования, чернокожим было запрещено посещать высшие учебные заведения страны, такие как мой университет в Кейптауне, и они были переведены в значительно уступающие им по уровню так называемые «университеты банту». Этот шаг был одним из главных пунктов в создании того, что южноафриканский режим называл «раздельным развитием». На языке африкаанс «апартхейд» (апартеид) и означает «раздельное существование»).
Когда мы еще учились в средней школе в Кейптауне, мы создали группу под названием «Национальное молодежное действие». Мы пришли к зданию мэрии, чтобы выразить протест против огромных различий в ресурсах и качестве образования, предоставляемого расовым группам с раздельным обучением. Толчком к нашей кампании послужило решение правительства обеспечить нас, и без того привилегированных белых школьников, бесплатными учебниками, в то время как черные школы по-прежнему взимали со своих учеников плату за книги, которые те не могли себе позволить.
Когда мы стали студентами университета, мы решили продвинуть нашу кампанию за равное образование дальше, устроив демонстрацию у здания парламента страны (только для белых). Это оказался необычный способ отметить мое 18-летие.
Полиция и рычащие собаки окружили нас. Нас, 51 человека, отказавшихся разойтись, загнали в один большой фургон и повезли в камеры. Каждый раз, когда мы начинали петь универсальную песню протеста We Shall Overcome, водитель нажимал на тормоза, и многих из нас, включая меня, бросало вперед и било головой о металлические прутья, выступающие из потолка фургона. Нам удалось запутать водителя-полицейского, хотя мы также пели национальный гимн на африкаанс, языке расистского режима. Освобожденные в тот вечер под залог, мы вернулись на следующий день, чтобы продолжить протест.
На этот раз, с согласия руководства епархии англиканской церкви, выступавшей против апартеида, местом проведения акции стали ступени у входа в собор Святого Георгия. Хотя это место примыкало к центральной улице, оно было частной собственностью. Несмотря на это, полиция внезапно напала на нас, и мы забежали внутрь, чувствуя себя в относительной безопасности, потому что, конечно, протестанты-кальвинисты, белые полицейские, говорящие на африкаанс, не стали бы применять насилие в церкви.
Вместо этого они устроили беспорядки у входа в здание. Затем, когда мы, студенты, пошли спасать тех, на кого напали, нас вытолкнули через боковую дверь полицейские в штатском, которые проникли внутрь. Я был первым, кто добрался до выхода, и меня атаковали тяжелыми дубинками. Мне до сих пор немного стыдно за слова, которые я выкрикивал, когда меня тащили по тротуару за длинные волосы: «Ek is jammer!» крикнул я на африкаанс. Это означает: «Мне жаль!». Я и сегодня все еще задаюсь вопросом: «За что?».
Кровь струилась из моей головы, на спине и плечах были огромные рубцы, и меня отвезли в полицейском фургоне в тот же полицейский участок, что и накануне. Называя нас, белых, «каффербоэтами» («любители негров» на африкаанс), полицейские заперли нас в камеры для «небелых», что им казалось высшим оскорблением (апартеид распространялся даже на преступников). «О, так вы снова здесь», — сказал полицейский.
Увидев, что я шатаюсь, что у меня кружится голова и я задыхаюсь, он вывел меня на улицу, дал мне платок и немного воды. Вдруг он прошептал: «Вы не должны думать, что мы все такие».
Избиение белых студентов (и белой женщины средних лет, которая вступила в конфликт с полицией) попало в заголовки газет всего мира. Англоязычные южноафриканские газеты, которые, к их чести, оставались критичными по отношению к апартеиду даже в период его расцвета, сообщили об этом с открытым возмущением.
Один член парламента пришел нам на помощь в полицейском участке: Хелен Сузман, единственный настоящий член оппозиции, которая также была еврейкой.
Через три дня на митинге протеста наши ряды заметно пополнились по сравнению с несколькими сотнями протестующих в предыдущую пятницу. К нам присоединились около 10 тысяч студентов и другие возмущенные жители Кейптауна. За пять минут до начала нашего марша правительство объявило его беспорядками и запретило. Мы проигнорировали сделанное в мегафон объявление. На толпу снова напали и разогнали с помощью очень сильного слезоточивого газа и дубинок, что вызвало еще большую огласку на местном и мировом уровнях.
В парламенте министр, обвинивший еврейских родителей в том, что они не контролируют своих детей, также нелепо сообщил нации, что мы, студенты-мужчины, «прятались за грязными длинными юбками студенток». Нас обвинили в «препятствовании полиции при исполнении служебных обязанностей».
Все это, вероятно, не привело бы ни к чему существенному, если бы правительство не отреагировало слишком резко, объявив по всей стране чрезвычайное положение. Мы провели сидячую демонстрацию на ступенях нашего собственного университета, но прибыла полиция, угрожавшая арестовать всех нас, если мы не разойдемся — для нас это уже была знакомая картина.
Последовали новые аресты, но, к чести наших судей, приговоров не выносили. Однако спустя несколько месяцев восьми студенческим лидерам из разных частей страны получили приказ, запрещающий им посещать университеты и встречаться более чем с одним человеком за раз. В середине 1970-х годов я провел еще несколько коротких, но неприятных вечеров в полицейских застенках и в конце концов предпочел сбежать в Великобританию, чем идти после окончания университета служить по призыву в национальные «силы обороны», которые подавляли черное население как в стране, так и за ее пределами.
Политические эксперты сегодня считают, что нападения на белых студентов в 1972 году и растущая готовность некоторых (но далеко не всех) либеральных англоязычных студентов выступить против апартеида были тонким концом клина, который в конечном итоге привел к краху морали белых расистов. Это, в свою очередь, помогло подорвать апартеид, кульминацией чего стало снятие запрета с основных антиапартеидных организаций, таких как Африканский национальный конгресс (АНК), и освобождение Нельсона Манделы 11 февраля 1990 года.
Самый известный в мире политзаключенный позже рассказал, что прочитал в тайком привезенной ему на остров Роббен газете о нашей студенческой позиции против апартеида и об избиениях, которым мы подвергались. «Это дало мне и моим товарищам по АНК надежду на наше общее будущее», — сказал мне Мандела в одном из шести интервью, которые я взял у него после освобождения. Он также признал, что евреи сыграли важную роль в борьбе против апартеида.
Самым ненавистным для режима человеком был Джо Слово, родившийся в еврейской семье, иммигрировавшей в 1920-х годах в Йоханнесбург из Литвы. Он получил неквалифицированную работу в швейной промышленности, стал профсоюзным активистом, затем лидером Коммунистической партии и в конце концов — начальником разведки военного крыла АНК в изгнании. Другими словами, с точки зрения режима апартеида, он был белым предателем, да еще и евреем-коммунистом. На первой официальной встрече между антагонистическими переговорными командами в 1990 году министр полиции с усмешкой спросил у Слово:
— Вы все еще коммунист?
— О да, — ответил он, — с головы до пят.
Он тут же поднял штанины брюк, чтобы показать красные носки. Эта шутка растопила лед, и Слово оказался ключевым переговорщиком.
Не секрет, что непропорционально большое число активистов, боровшихся с апартеидом, были выходцами из еврейской общины, насчитывавшей всего 120 тыс. человек из четырехмиллионного белого населения. Однако в сегодняшней Южной Африке многие евреи чувствуют глубокую обиду от того, что их называют расистами только потому, что они верят в право Израиля на существование.
На ступенях моего университета, где 50 лет назад нас разгоняла полиция, нынешние студенты ежегодно проводят так называемую Неделю борьбы с апартеидом. Теперь мишенью стало единственное демократическое государство Ближнего Востока.
Агитаторы, очерняющие Израиль, употребляют слово «апартеид», зная, что заняли выигрышную в пропагандистском плане позицию. Они охотятся на студентов, которые слишком молоды или слишком доверчивы, чтобы сопоставить отвратительную реальность прошлого ЮАР с многослойным и противоречивым арабо-израильским конфликтом. Студенты не знают, что сам Мандела никогда не говорил об Израиле как о государстве «апартеида» — хотя и критиковал некоторые его действия. Когда я вижу сегодняшних студентов, выходящих на демонстрации и выступающих с лозунгами по ложно понятому поводу, мне грустно, но в то же время как-то радостно. В конце концов, утешаю я себя, у них есть право на мирный протест. Десятилетия назад мы, конечно, не имели такого права.
Наши действия послужили толчком к обеспечению свободы для нашей страны — и для этих современных студентов.
Это результат, который, несмотря на нынешнюю политическую коррупцию в Южной Африке, вызывает у меня чувство тихой гордости.
Jewish Chronicle, перевод Ларисы Узвалк
В том, что премьер-министром Израиля стал сын пережившего Холокост, есть высшая справедливость
Мы вернулись на свою землю как народ и работаем над грандиозным проектом по созданию еврейского общества
Давид Яблиновицредактор отдела колумнистики Jerusalem Post
На прошлой неделе я опубликовал в социальных сетях интервью, которое взял в 2003 году у тогдашнего министра юстиции Йосефа (Томми) Лапида. В то время я был парламентским корреспондентом англоязычных новостей «Коль Исраэль».
Покойный Лапид — отец нынешнего премьер-министра Израиля. Он пережил Холокост. Премьер-министр Яир Лапид упомянул об испытании, выпавшем на долю его отца, в своем обращении к нации в субботу вечером после вступления в должность премьер-министра накануне.
Тогда в интервью я спросил покойного Лапида, не кажется ли ему, что была бы некая высшая справедливость в том, если бы он, переживший нацизм, стал премьер-министром еврейского государства. Он ответил: «Я оставлю это моему следующему поколению».
Я вспомнил об этом, когда младший Лапид действительно стал премьер-министром. В социальных сетях на это сообщение я получил только «лайки». Однако почти никто не прокомментировал этот пост, за исключением одного человека, который написал: «Было бы высшей справедливостью, если бы его дети стали религиозными».
Покойный Лапид был убежденным критиком иудейской религии. Он откровенно высмеивал образ жизни харедим и постоянно враждовал с ортодоксальными политическими партиями. Ему было горько. Он говорил мне и многим другим, что Бог покинул евреев во время Холокоста.
Я воспринял его мнение так: «Могу ли я, не переживший Холокост, его винить?»
Как ортодоксальный еврей, я был обескуражен некоторыми его резкими высказываниями, но я родился и вырос в преимущественно еврейском Бруклине. Лапид-младший в своем обращении к нации упомянул, что когда его отцу было 13 лет, нацисты хотели его убить.
Когда 13 лет было мне, мы с семьей прилетели из Нью-Йорка в Израиль на мою бар-мицву, которую мы отмечали у Западной стены. Представьте себе, что дал бы покойный Лапид в возрасте 13 лет, чтобы улететь из оккупированной нацистами Европы и отпраздновать бар-мицву в Иерусалиме.
Я не хочу набрасываться на этот комментарий в социальных сетях, но для меня действительно есть высшая справедливость в том, что Томми Лапид, даже не будучи религиозным, стал членом правительства в еврейском государстве, которое было создано по свежим следам Холокоста. И уж точно высшей справедливостью, независимо от ваших политических взглядов, является, что после того как Томми Лапид заявил, что оставит премьерство следующему поколению, его сын действительно стал премьер-министром Израиля.
Человек, написавший комментарий в социальных сетях, в своем аккаунте указал, что живет за пределами Израиля. К своему комментарию он прикрепил смайлик эмодзи. Я не понял, что он хотел этим сказать. Он получил лайк за свой комментарий также из-за пределов Израиля.
Справедливо или нет, но этот комментарий напомнил мне об аргументе, который я слышал от разных людей. Это аргумент, который подчеркивает то, что воспринимается как светский характер Израиля по сравнению с более ортодоксальным образом жизни, практикуемым в различных общинах диаспоры.
Мне неоднократно говорили, что в любой из этих общин легче вести ортодоксальный образ жизни, чем в Израиле. Поскольку вы можете оправдать себя тем, что живете в еврейском государстве, вы можете не быть религиозным, — продолжает аргумент, — так что легче отказаться от ортодоксального образа жизни в Израиле, чем в ортодоксальных районах диаспоры.
Те, кто приводит этот аргумент, должны простить меня; я не считаю себя лучше их, потому что живу здесь. Но раз уж я уже попросил прощения, позвольте мне сказать, что их аргумент абсолютно не соответствует историческим масштабам продолжающегося строительства современного еврейского государства.
В конце апреля, в День памяти жертв Холокоста, мы стояли в минуте молчания под звуки сирен по всему Израилю. Когда сирена смолкла и мы все вернулись к своим обычным делам, меня поразило чрезвычайно драматическое зрелище. Я поднял голову и первое, что я увидел, был автобус, который также остановился из-за сирены и теперь снова начал движение. В передней части автобуса ярко горели слова «Западная стена» — конечный пункт этого маршрута. Я стоял, смотрел и плакал.
Вот в чем, друзья мои, заключается чудо жизни в Израиле. Никогда не принимайте как должное, что вы можете случайно увидеть автобус, который направляется к Западной стене.
Собирание изгнанников продолжается. Евреи, вышедшие из изгнания, имеют много много общего, но в то же время они очень разные. Мы вернулись на свою землю как народ и работаем над этим грандиозным проектом по созданию общества, которое будет представлять различные оттенки того, кем мы были в изгнании. Остаться сейчас в диаспоре, потому что мы здесь менее религиозны, значит отстранить себя от этого проекта.
Томми Лапид освещает процесс над Эйхманом в Иерусалиме в 1961 г.
На самом деле большой процент израильтян в ходе соцопросов причисляет себя к традиционно религиозным. Я отношу себя к ортодоксам, но мне нравится наблюдать разнообразие того, как люди выражают здесь свое еврейство. Это наша страна, наш календарь, наши праздники и наша судьба.
Я очень благодарен судьбе за то, что довольно легко смог переехать из Соединенных Штатов, страны, которую я все еще люблю, в Государство Израиль. Правда, у меня меньше зарплата. Я не смог избавиться от своего иностранного акцента. Налоги слишком высокие. Я не хочу сказать, что я никогда не унываю по этому поводу. Но этот периодический минимум никогда не сравнится с максимумом жизни здесь.
Наши дети самостоятельны. Возможно, некоторые даже решат уехать из Израиля. Но здесь, в нашем настоящем доме, изучение Торы процветает. И даже если вы мало изучаете Тору, общегосударственный день отдыха по-прежнему шабат, еврейские праздники — национальные праздники, и если вы хотите что-то изменить, потому что чувствуете, что этого недостаточно, присоединяйтесь к предприятию.
Я люблю рассказывать историю об одном очень напряженном 9-м Ава, когда я чувствовал себя настолько нервно, что включил музыкальную радиостанцию, чтобы расслабиться. Я чувствовал себя виноватым. Но тут ди-джей завершил свою программу, сказав, что если среди слушателей есть постящиеся, то он хочет поблагодарить их «за то, что они сделали нас частью своего сложного дня».
Если вы отступаете от своей религиозности, вы все равно отступаете назад в общество, в котором преобладают евреи. Мы должны защищать меньшинства, потому что, как сказано в Торе, мы знаем, как это было, и не хотим относиться к другим так, как относились к нам.
Но здесь мы дома: в религиозном, политическом и военном отношении. Временами это грязный дом, но это дом, и это наше будущее. Поскольку Бог определяет нашу будущую судьбу, мы также должны определить свою собственную. Он дал нам такую возможность.
И есть высшая справедливость в том, что сейчас премьер-министром еврейского государства в Земле Израиля является сын человека, пережившего Холокост. Это наше прошлое, которое превращается в наше будущее.
Jerusalem Post, перевод Ильи Амигуда