Мы выбираем Север — устойчивость как израильское преимущество
Мы переехали в Галилею не для того, чтобы любоваться ее пышными зелеными холмами или тихими утренними туманами — мы переехали, потому что верили, что быть там — это просто «правильно»
Шарон Штейнбаумконсультант по стратегической филантропии с многолетним опытом налаживания связей между израильскими организациями и мировым еврейским сообществом, живет в Хайфе
25 лет назад мы с мужем приняли решение, которое определило всю нашу дальнейшую жизнь. Тогда мы были молодой семьей, недавно вернувшейся в Израиль после двух лет миссионерской работы с еврейской общиной в Буэнос-Айресе. До Аргентины мы прожили 10 лет в Иерусалиме, где получили магистерские степени и заложили первые кирпичики нашей совместной жизни. Но эти два года за границей изменили нас.
Жизнь за пределами Израиля кристаллизовала что-то во мне. Будучи молодой матерью, я постоянно задумывалась о том, где нам следует пустить корни. В конечном итоге, именно расстояние от Израиля привело нас обратно в его сердце. Мы решили переехать в Галилею не из-за ее красивой природы или «качества жизни», о котором часто пишут в брошюрах. На самом деле, мы пожертвовали комфортом и возможностями, которые предлагал центр страны. Мы переехали из глубокой сионистской убежденности, что безопасность и непрерывность существования Израиля полностью зависят от силы его границ: Севера и Негева.
Мы переехали в Галилею не для того, чтобы любоваться ее пышными зелеными холмами или тихими утренними туманами — мы переехали, потому что верили, что быть там — это просто «правильно». Мы выбрали жизнь, основанную на цели, а не на удобстве.
Тогда горизонт казался бесконечным. Сегодня, когда я смотрю на тот же величественный пейзаж, вид слишком часто омрачается клубами дыма и резкими эхо ракетных перехватов. Однако, несмотря на сирены, изнурительную неопределенность «Железных мечей» и нарастающие удары «Хезболлы» по сердцу нашей Галилеи, своего мнения я не меняю. Если бы вы спросили меня, сделала бы я сегодня тот же выбор, я бы по-прежнему ответила решительным «да».
Мое путешествие на Север стало двадцатипятилетним мастер-классом по стойкости. Я вырастила своих детей в условиях войн, наблюдая за приливами и отливами жизни в Галилее через двойную призму матери и профессионала в сфере благотворительности.
Я помню, как остро стоял вопрос в 2006 году. Моим детям было всего два и пять лет. Я работала из бомбоубежища, спрятанного прямо за кухней нашего небольшого дома в Галилее. Я работала в британской благотворительной организации, и те дни были наполнены суматошной деятельностью: оказание экстренной помощи, ремонт убежищ под обстрелом и немедленная помощь семьям, сгрудившимся в темноте. В то время благотворительность была нашей «первой помощью». Это была кислородная маска, к которой мы тянулись, когда не могли дышать.
Но с течением лет, когда мы перешли от того конфликта к тени нашей нынешней многофронтальной реальности, моя точка зрения изменилась. Я поняла, что жители Севера не являются «жертвами», нуждающимися в благотворительности — мы стали стратегическим якорем всей нации.
Когда семья решает остаться в приграничном поселении или когда студент из семьи, где никто ранее не получал высшего образования, упорно продолжает учебу, несмотря на то, что ее приходится на многомесячную службу в резерве, они проявляют форму суверенитета. Они являются живым щитом гражданского духа Израиля.
Для мирового еврейского сообщества вопрос «куда направить свое влияние?» никогда не был столь актуальным. В прошлом благотворительность часто была реактивным жестом солидарности. Сегодня она должна быть проактивной инвестицией в «завтрашний день». Север находится на перепутье. Хотя физическое разрушение видно невооруженным глазом, невидимой проблемой является потенциальная эрозия нашего человеческого капитала. Чтобы Север Израиля оставался динамичным, инновационным центром, мы должны перейти от «экстренных мер» к «стратегическому строительству».
Инвестиции в Север сегодня, будь то через медицинское образование мирового уровня, инициативы по социальной мобильности или построение сообщества, являются высшим проявлением сионизма. Они говорят миру, и, что еще более важно, нам самим, что Галилея — это не временный аванпост, а постоянный процветающий дом.
Оглядываясь на четверть века, я вижу не только историю конфликтов, но и историю роста. Мои дети росли под рев самолетов, но также с ценностями мужества и глубокой привязанности к родине. Они поняли, что дом — это не только место, где ты живешь, но и то, что ты защищаешь.
Я вижу это на примере своей дочери, которая решила отложить военную службу, чтобы провести год в Сдероте, служа жителям приграничной с Газой зоны, и завершила свою миссию всего за несколько недель до 7 октября. Я вижу это в своем сыне, который, несмотря на аутизм и право на освобождение от службы, настоял на долгосрочном волонтерстве в Армии обороны Израиля. Это будущее поколение Севера. Это будущее Израиля.
Мы не просто переехали на Север, мы пустили здесь корни. И эти корни, закаленные огнем и питаемые непоколебимым партнерством нашей глобальной семьи, — именно то, что будет держать эту нацию вместе, пока мы восстанавливаемся: сильнее, глубже и более устойчиво, чем когда-либо прежде.
Times of Israel, перевод Якова Скворцова
Под маской: что пуримский карнавальный костюм говорит о нас
Надевание костюма ослабляет эти границы. Он делает видимым то, что психолог Карл Юнг называл «персоной» — социальной маской, которую мы носим каждый день
Не знаю, как у вас, но в последнюю неделю мои социальные сети были переполнены пуримскими костюмами. Друзья, внуки, соседи — все улыбаются, позируют, с гордостью изображают супергероев, королев, клоунов и всевозможные творческие изобретения.
Должен признаться: я никогда не был поклонником карнавальных костюмов. Даже когда наши дети были маленькими, они не любили наряжаться. Оба боялись клоунов. Я почти уверен, что они были единственными детьми в истории Диснейленда, которые сознательно старались избегать Микки Мауса и всех других персонажей в костюмах. Так что Пурим в нашем доме был значимым и праздничным, но не особенно театральным.
Тем не менее, наблюдая, как все вокруг веселятся, я заинтересовался. Что же такого в костюмах так нравится всем? И как вообще переодевание стало такой важной частью Пурима?
Вот что может удивить некоторых: костюмы на самом деле появились в истории Пурима относительно недавно. Их нет ни в Книге Эстер, ни в Мишне, ни в Талмуде. Похоже, что эта традиция зародилась в средневековом Ашкеназе — Германии и северной Франции — и только постепенно стала широко распространенной.
В XV веке раввин Иуда Минц уже обсуждал, могут ли мужчины и женщины носить в Пурим одежду противоположного пола, что говорит о том, что этот обычай стал достаточно распространенным, чтобы поднимать вопросы о его соответствии Галахе. Примерно в то же время Терумат Ха-Дешен затронул аналогичные вопросы, отметив, что, хотя переодевание в одежду противоположного пола обычно запрещено, общины были снисходительны в Пурим, поскольку это делалось исключительно в праздничных целях.
В средневековых ашкеназских общинах стали популярны пуримские спектакли — игривые драматические инсценировки Мегилат Эстер, в которых участники переодевались в костюмы персонажей библейской книги. Некоторые историки предполагают, что на этот обычай могли повлиять карнавальные традиции окружающих народов, хотя еврейские общины наделили его собственным религиозным смыслом. К временам раввина Моше Иссерлеса (Рема) этот обычай был уже хорошо укоренившимся; он упоминает его в Шулхан-Арухе (Орах Хаим 696) как принятую праздничную практику.
Таким образом, костюмы не являются древней традицией, но укоренились в общинной практике.
Наиболее распространенное объяснение напрямую связано с центральной темой Пурима: сокрытостью. Имя Бога ни разу не упоминается в Мегилат Эстер. Спасение происходит через то, что кажется обычными политическими событиями. Даже имя Эстер связано со словом «хестер» — сокрытость. Когда мы надеваем костюм, мы воплощаем эту идею. Так же, как Божественное присутствие было сокрыто за природными явлениями, мы скрываем свою внешность за маской.
Другое объяснение связано с «ве-нафахох ху» — великим перевоплощением. Аман планирует уничтожить евреев и в итоге оказывается на виселице. Мордехай сменяет рубище на роскошные одежды. Эстер скрывает свою личность, а затем раскрывает ее в нужный момент. Пурим — это история драматического преображения. Костюм отражает этот дух: то, что кажется одним, оказывается чем-то другим.
Но я думаю, что здесь есть что-то еще более универсальное.
Костюмы дают нам возможность (хотя бы на короткое время) выйти за пределы самих себя. Большую часть своей жизни мы проводим в рамках относительно фиксированных идентичностей. Мы — родители, профессионалы, члены сообщества. На нас возлагаются ожидания. Мы представляем миру определенную версию самих себя.
Надевание костюма ослабляет эти границы. Он делает видимым то, что психолог Карл Юнг называл «персоной» — социальной маской, которую мы носим каждый день. И как только вы видите эту маску, вы понимаете, что это не вся история.
Дети понимают это инстинктивно. Они надевают плащи и становятся супергероями. Они надевают короны и становятся царями и царицами. Взрослые не перерастают этот импульс — мы просто склонны его подавлять. Пурим (и да, Хэллоуин тоже) дает взрослым разрешение снова играть. Он позволяет нам экспериментировать с силой, уязвимостью, воображением и даже с небольшой долей глупости.
В этом есть что-то глубоко человеческое.
Костюмы также отражают глубокую правду о нашей идентичности. Никто из нас не является чем-то одним. У нас есть публичное «Я» и личное «Я». У нас есть сильные стороны, которые мы показываем, и страхи, которые мы скрываем. В нас есть противоречия. Костюм драматизирует эту многослойную реальность. Он напоминает нам, что идентичность является одновременно реальной и, в некотором смысле, сконструированной. Мы всегда «носим» роли — Пурим просто делает это видимым.
А еще есть сообщество.
Карнавал — не одиночное занятие. Он является частью общего ритуала. Парада. Вечеринки. Синагоги, наполненной смехом и красками. Когда мы наряжаемся, мы сигнализируем, что принадлежим к сообществу. Мы участвуем в чем-то большем, чем мы сами. Люди запрограммированы на коллективные символические переживания, и Пурим дает одно из самых радостных.
Так что, хотя я, возможно, никогда не стану человеком, который планирует свой костюм за несколько месяцев, я научился ценить то, что символизируют все эти фотографии.
Костюмы дают нам временный доступ к тем частям нас самих, которые не всегда попадают в эфир — не потому, что наше повседневное «я» ложно, а потому, что оно неполно. В нас есть больше глубины, чем мы обычно показываем.
Пурим учит, что под тем, что кажется обычным, может скрываться нечто необычное. Под тем, что кажется скрытым, есть цель.
И иногда нужна маска, чтобы напомнить нам об этом.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда