Под маской: что пуримский карнавальный костюм говорит о нас
Надевание костюма ослабляет эти границы. Он делает видимым то, что психолог Карл Юнг называл «персоной» — социальной маской, которую мы носим каждый день
Не знаю, как у вас, но в последнюю неделю мои социальные сети были переполнены пуримскими костюмами. Друзья, внуки, соседи — все улыбаются, позируют, с гордостью изображают супергероев, королев, клоунов и всевозможные творческие изобретения.
Должен признаться: я никогда не был поклонником карнавальных костюмов. Даже когда наши дети были маленькими, они не любили наряжаться. Оба боялись клоунов. Я почти уверен, что они были единственными детьми в истории Диснейленда, которые сознательно старались избегать Микки Мауса и всех других персонажей в костюмах. Так что Пурим в нашем доме был значимым и праздничным, но не особенно театральным.
Тем не менее, наблюдая, как все вокруг веселятся, я заинтересовался. Что же такого в костюмах так нравится всем? И как вообще переодевание стало такой важной частью Пурима?
Вот что может удивить некоторых: костюмы на самом деле появились в истории Пурима относительно недавно. Их нет ни в Книге Эстер, ни в Мишне, ни в Талмуде. Похоже, что эта традиция зародилась в средневековом Ашкеназе — Германии и северной Франции — и только постепенно стала широко распространенной.
В XV веке раввин Иуда Минц уже обсуждал, могут ли мужчины и женщины носить в Пурим одежду противоположного пола, что говорит о том, что этот обычай стал достаточно распространенным, чтобы поднимать вопросы о его соответствии Галахе. Примерно в то же время Терумат Ха-Дешен затронул аналогичные вопросы, отметив, что, хотя переодевание в одежду противоположного пола обычно запрещено, общины были снисходительны в Пурим, поскольку это делалось исключительно в праздничных целях.
В средневековых ашкеназских общинах стали популярны пуримские спектакли — игривые драматические инсценировки Мегилат Эстер, в которых участники переодевались в костюмы персонажей библейской книги. Некоторые историки предполагают, что на этот обычай могли повлиять карнавальные традиции окружающих народов, хотя еврейские общины наделили его собственным религиозным смыслом. К временам раввина Моше Иссерлеса (Рема) этот обычай был уже хорошо укоренившимся; он упоминает его в Шулхан-Арухе (Орах Хаим 696) как принятую праздничную практику.
Таким образом, костюмы не являются древней традицией, но укоренились в общинной практике.
Наиболее распространенное объяснение напрямую связано с центральной темой Пурима: сокрытостью. Имя Бога ни разу не упоминается в Мегилат Эстер. Спасение происходит через то, что кажется обычными политическими событиями. Даже имя Эстер связано со словом «хестер» — сокрытость. Когда мы надеваем костюм, мы воплощаем эту идею. Так же, как Божественное присутствие было сокрыто за природными явлениями, мы скрываем свою внешность за маской.
Другое объяснение связано с «ве-нафахох ху» — великим перевоплощением. Аман планирует уничтожить евреев и в итоге оказывается на виселице. Мордехай сменяет рубище на роскошные одежды. Эстер скрывает свою личность, а затем раскрывает ее в нужный момент. Пурим — это история драматического преображения. Костюм отражает этот дух: то, что кажется одним, оказывается чем-то другим.
Но я думаю, что здесь есть что-то еще более универсальное.
Костюмы дают нам возможность (хотя бы на короткое время) выйти за пределы самих себя. Большую часть своей жизни мы проводим в рамках относительно фиксированных идентичностей. Мы — родители, профессионалы, члены сообщества. На нас возлагаются ожидания. Мы представляем миру определенную версию самих себя.
Надевание костюма ослабляет эти границы. Он делает видимым то, что психолог Карл Юнг называл «персоной» — социальной маской, которую мы носим каждый день. И как только вы видите эту маску, вы понимаете, что это не вся история.
Дети понимают это инстинктивно. Они надевают плащи и становятся супергероями. Они надевают короны и становятся царями и царицами. Взрослые не перерастают этот импульс — мы просто склонны его подавлять. Пурим (и да, Хэллоуин тоже) дает взрослым разрешение снова играть. Он позволяет нам экспериментировать с силой, уязвимостью, воображением и даже с небольшой долей глупости.
В этом есть что-то глубоко человеческое.
Костюмы также отражают глубокую правду о нашей идентичности. Никто из нас не является чем-то одним. У нас есть публичное «Я» и личное «Я». У нас есть сильные стороны, которые мы показываем, и страхи, которые мы скрываем. В нас есть противоречия. Костюм драматизирует эту многослойную реальность. Он напоминает нам, что идентичность является одновременно реальной и, в некотором смысле, сконструированной. Мы всегда «носим» роли — Пурим просто делает это видимым.
А еще есть сообщество.
Карнавал — не одиночное занятие. Он является частью общего ритуала. Парада. Вечеринки. Синагоги, наполненной смехом и красками. Когда мы наряжаемся, мы сигнализируем, что принадлежим к сообществу. Мы участвуем в чем-то большем, чем мы сами. Люди запрограммированы на коллективные символические переживания, и Пурим дает одно из самых радостных.
Так что, хотя я, возможно, никогда не стану человеком, который планирует свой костюм за несколько месяцев, я научился ценить то, что символизируют все эти фотографии.
Костюмы дают нам временный доступ к тем частям нас самих, которые не всегда попадают в эфир — не потому, что наше повседневное «я» ложно, а потому, что оно неполно. В нас есть больше глубины, чем мы обычно показываем.
Пурим учит, что под тем, что кажется обычным, может скрываться нечто необычное. Под тем, что кажется скрытым, есть цель.
И иногда нужна маска, чтобы напомнить нам об этом.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда
В Пурим нужно помогать всем и без лишних вопросов
Пурим учит, что то, что кажется постоянным, часто хрупко. Это в равной степени верно и в отношении бедности и богатства
Джошуа Ладонраввин, вице-президент по Западному побережью и старший преподаватель Института Шалома Хартмана в Северной Америке
Утром в Пурим, после молитвы и чтения Свитка Эстер в синагоге, я кладу в карман пачку двадцатидолларовых купюр и сажусь на велосипед. Не однодолларовых, не пятерок, которые я обычно раздаю на светофоре. Я беру двадцатки. Увидев кого-нибудь сидящего на тротуаре со спальным мешком или картонной табличкой, я вытаскиваю из кармана пару купюр и отдаю ему. Это уже воспринимается как настоящие деньги. Пожалуй, даже чрезмерно.
В этом-то и суть.
Я не идеальный жертвователь. Мы с женой не достигаем идеала в 10%, предписанного еврейским законом. По правде говоря, мы даем гораздо меньше, чем когда-то представляли себе на этом этапе жизни. Плата за обучение в дневном колледже и долги имеют свойство ограничивать даже самые щедрые намерения. В Пурим я стараюсь противостоять этому ограничению.
Пурим имеет репутацию еврейского карнавала — костюмы, выпивка, почти разгул. Но его суть удивительно структурирована. Раввины выводят четыре заповеди из Свитка Эстер: выслушать историю, разделить праздничную трапезу, отправить часть еды друзьям и раздать подарки бедным.
Из них только одна направлена за пределы нашего круга.
Талмуд (Иерусалимский Талмуд, Мегилла 1:4) учит, что на Пурим «кто протянет руку, тому мы даём». Язык поразительно открыт. Никакого анализа. Никакого исследования достойности получателя. Заповедь, возможно, возникла в еврейской общине, обеспечивающей возможность бедным участвовать в празднике, но сам Пурим — это история о непредсказуемости судьбы: то, что кажется незыблемым, может внезапно оказаться нестабильным, история о категориях, которые отказываются оставаться неизменными.
Аман бросает жребий, чтобы определить день уничтожения еврейского народа. Судьба кажется предрешенной. Написан указ. Категории кажутся неизменными: свой и чужой, безопасный и обреченный. А затем всё меняется.
Пурим учит, что то, что кажется постоянным, часто хрупко. Это в равной степени верно и в отношении бедности и богатства: судьба человека может измениться мгновенно. Давая цдаку на Пурим, мы принимаем позицию, признающую непредсказуемость судьбы. Действительно, если сама судьба может так внезапно измениться, то, возможно, мое собственное положение менее надежно, чем мне хотелось бы думать. Сегодня я могу давать. Это не значит, что я навсегда остаюсь дарителем. Эта практика служит напоминанием о мимолетности наших, казалось бы, постоянных ролей.
Это противоречит модели цдаки, провозглашенной Маймонидом и повсеместно распространенной в еврейской общине Америки. В лестнице цдаки Маймонида высшие формы пожертвований являются стратегическими, структурированными и даже анонимными. Для многих евреев эта лестница стала определяющей для самой еврейской филантропии.
Модель Маймонида предполагает стабильность: что даритель может оставаться вне зависимости от нужды, что благотворительность может быть организована и оптимизирована. В обычные дни это предположение необходимо. Оно защищает достоинство и создает устойчивые системы.
Пурим предлагает другую модель.
На Пурим инструкция проще: если протянута рука, нужно ответить. Акцент делается не на оптимизации, а на непосредственности.
Нел Ноддингс, один из основателей этики заботы, прекрасно выразила это в своей книге «Образование в мире: как мы начинаем любить и ненавидеть войну»: «Большая привлекательность этики заботы… заключается в её отказе кодифицировать или создавать каталог принципов и правил. Тот, кто заботится, должен принимать того, о ком заботятся, таким, какой он есть, как целостную личность с индивидуальными потребностями и интересами. […] В лучшем случае, она призывает нас внимать, слушать и отвечать как можно позитивнее».
Давать то, что кажется обычным, оставило бы инстинкт следовать «каталогу принципов» нетронутым. Но когда я беру пару двадцатидолларовых купюр из стопки и вкладываю их кому-то в руку, нет никакой системы — ни структуры, ни дистанции, которая обычно с этим связана. Только я и человек передо мной. Напротив, чрезмерное пожертвование нарушает мой рефлекс к расчету и стратегическому планированию. Это не критика типичной модели благотворительности — нам нужна структура, чтобы добиться максимальной эффективности. Скорее, обе модели могут нас чему-то научить: маймонидовская модель делает пожертвования максимально эффективными, а эта «пуримская модель» создает солидарность через присутствие.
Взаимосвязь — это не абстракция, она возникает при личном общении. Я часто снимаю шлем, чтобы была видна моя кипа. Для меня важно, чтобы было понятно, что этот поступок совершает еврей. Всегда наступает момент, когда я задумываюсь о том, чтобы объяснить — рассказать, что это еврейский праздник о том, как всё может измениться в одно мгновение. Иногда у меня возникает вопрос: не сделает ли это самовыражение более значимым. Но я этого не делаю. Высказать это явно было бы слишком эгоистично. Я просто говорю: «Бог благословит вас», и еду дальше.
В современном американском обществе мы привыкли классифицировать друг друга. Мы называем людей легальными и нелегальными, гражданами и иностранцами. Мы сводим людей к показателям производительности и отдалённости инвестиций. Мы делим себя на лагеря — просвещённые и отсталые, с нами и против нас. Категории начинают заменять отдельных людей.
Пурим просит нас приостановить этот рефлекс, хотя бы на один день.
Моя пачка купюр быстро заканчивается. Не проходит и часа, как мой карман пустеет. Потребность безгранична. Я не изменил город. В лучшем случае, я помог кому-то снять комнату на ночь.
Но я кое-чему научился.
В день, когда мы носим маски, нам велено не отворачиваться. В праздник, известный своей чрезмерностью, на нас возложена обязанность следить за тем, чтобы никто не остался за пределами праздничного застолья. Это всего лишь один день. Именно поэтому он так важен. Несколько часов мы живем так, как будто за пределами застолья никого нет.
В этот Пурим, когда протянута рука помощи, давайте. Начните с чего-то, что кажется слишком большим.
JTA, перевод Ларисы Узвалк