В Пурим нужно помогать всем и без лишних вопросов
Пурим учит, что то, что кажется постоянным, часто хрупко. Это в равной степени верно и в отношении бедности и богатства
Джошуа Ладонраввин, вице-президент по Западному побережью и старший преподаватель Института Шалома Хартмана в Северной Америке
Утром в Пурим, после молитвы и чтения Свитка Эстер в синагоге, я кладу в карман пачку двадцатидолларовых купюр и сажусь на велосипед. Не однодолларовых, не пятерок, которые я обычно раздаю на светофоре. Я беру двадцатки. Увидев кого-нибудь сидящего на тротуаре со спальным мешком или картонной табличкой, я вытаскиваю из кармана пару купюр и отдаю ему. Это уже воспринимается как настоящие деньги. Пожалуй, даже чрезмерно.
В этом-то и суть.
Я не идеальный жертвователь. Мы с женой не достигаем идеала в 10%, предписанного еврейским законом. По правде говоря, мы даем гораздо меньше, чем когда-то представляли себе на этом этапе жизни. Плата за обучение в дневном колледже и долги имеют свойство ограничивать даже самые щедрые намерения. В Пурим я стараюсь противостоять этому ограничению.
Пурим имеет репутацию еврейского карнавала — костюмы, выпивка, почти разгул. Но его суть удивительно структурирована. Раввины выводят четыре заповеди из Свитка Эстер: выслушать историю, разделить праздничную трапезу, отправить часть еды друзьям и раздать подарки бедным.
Из них только одна направлена за пределы нашего круга.
Талмуд (Иерусалимский Талмуд, Мегилла 1:4) учит, что на Пурим «кто протянет руку, тому мы даём». Язык поразительно открыт. Никакого анализа. Никакого исследования достойности получателя. Заповедь, возможно, возникла в еврейской общине, обеспечивающей возможность бедным участвовать в празднике, но сам Пурим — это история о непредсказуемости судьбы: то, что кажется незыблемым, может внезапно оказаться нестабильным, история о категориях, которые отказываются оставаться неизменными.
Аман бросает жребий, чтобы определить день уничтожения еврейского народа. Судьба кажется предрешенной. Написан указ. Категории кажутся неизменными: свой и чужой, безопасный и обреченный. А затем всё меняется.
Пурим учит, что то, что кажется постоянным, часто хрупко. Это в равной степени верно и в отношении бедности и богатства: судьба человека может измениться мгновенно. Давая цдаку на Пурим, мы принимаем позицию, признающую непредсказуемость судьбы. Действительно, если сама судьба может так внезапно измениться, то, возможно, мое собственное положение менее надежно, чем мне хотелось бы думать. Сегодня я могу давать. Это не значит, что я навсегда остаюсь дарителем. Эта практика служит напоминанием о мимолетности наших, казалось бы, постоянных ролей.
Это противоречит модели цдаки, провозглашенной Маймонидом и повсеместно распространенной в еврейской общине Америки. В лестнице цдаки Маймонида высшие формы пожертвований являются стратегическими, структурированными и даже анонимными. Для многих евреев эта лестница стала определяющей для самой еврейской филантропии.
Модель Маймонида предполагает стабильность: что даритель может оставаться вне зависимости от нужды, что благотворительность может быть организована и оптимизирована. В обычные дни это предположение необходимо. Оно защищает достоинство и создает устойчивые системы.
Пурим предлагает другую модель.
На Пурим инструкция проще: если протянута рука, нужно ответить. Акцент делается не на оптимизации, а на непосредственности.
Нел Ноддингс, один из основателей этики заботы, прекрасно выразила это в своей книге «Образование в мире: как мы начинаем любить и ненавидеть войну»: «Большая привлекательность этики заботы… заключается в её отказе кодифицировать или создавать каталог принципов и правил. Тот, кто заботится, должен принимать того, о ком заботятся, таким, какой он есть, как целостную личность с индивидуальными потребностями и интересами. […] В лучшем случае, она призывает нас внимать, слушать и отвечать как можно позитивнее».
Давать то, что кажется обычным, оставило бы инстинкт следовать «каталогу принципов» нетронутым. Но когда я беру пару двадцатидолларовых купюр из стопки и вкладываю их кому-то в руку, нет никакой системы — ни структуры, ни дистанции, которая обычно с этим связана. Только я и человек передо мной. Напротив, чрезмерное пожертвование нарушает мой рефлекс к расчету и стратегическому планированию. Это не критика типичной модели благотворительности — нам нужна структура, чтобы добиться максимальной эффективности. Скорее, обе модели могут нас чему-то научить: маймонидовская модель делает пожертвования максимально эффективными, а эта «пуримская модель» создает солидарность через присутствие.
Взаимосвязь — это не абстракция, она возникает при личном общении. Я часто снимаю шлем, чтобы была видна моя кипа. Для меня важно, чтобы было понятно, что этот поступок совершает еврей. Всегда наступает момент, когда я задумываюсь о том, чтобы объяснить — рассказать, что это еврейский праздник о том, как всё может измениться в одно мгновение. Иногда у меня возникает вопрос: не сделает ли это самовыражение более значимым. Но я этого не делаю. Высказать это явно было бы слишком эгоистично. Я просто говорю: «Бог благословит вас», и еду дальше.
В современном американском обществе мы привыкли классифицировать друг друга. Мы называем людей легальными и нелегальными, гражданами и иностранцами. Мы сводим людей к показателям производительности и отдалённости инвестиций. Мы делим себя на лагеря — просвещённые и отсталые, с нами и против нас. Категории начинают заменять отдельных людей.
Пурим просит нас приостановить этот рефлекс, хотя бы на один день.
Моя пачка купюр быстро заканчивается. Не проходит и часа, как мой карман пустеет. Потребность безгранична. Я не изменил город. В лучшем случае, я помог кому-то снять комнату на ночь.
Но я кое-чему научился.
В день, когда мы носим маски, нам велено не отворачиваться. В праздник, известный своей чрезмерностью, на нас возложена обязанность следить за тем, чтобы никто не остался за пределами праздничного застолья. Это всего лишь один день. Именно поэтому он так важен. Несколько часов мы живем так, как будто за пределами застолья никого нет.
В этот Пурим, когда протянута рука помощи, давайте. Начните с чего-то, что кажется слишком большим.
JTA, перевод Ларисы Узвалк
ИИ может трансформировать производственные отношения, но не должен делать этого с природой человека
Возможно, мы сталкиваемся не только с технологической, но и с теологической революцией
На прошлой неделе, в промежутке между приездом и отъездом, я оказался на заднем сидении двух разных такси по пути в британский аэропорт и обратно. Обе поездки были очень короткими, но забыть их невозможно.
Первый водитель был иммигрантом, говорившим тихо и с достоинством. На родине он был высококвалифицированным преподавателем языков и профессиональным переводчиком. Он свободно говорит на пяти языках. На ПЯТИ! В другое время, на другом рынке труда это было бы золотым билетом. В 2026 году в Великобритании этого было недостаточно. Он неоднократно пытался найти работу переводчика. «Сейчас компании используют искусственный интеллект, — сказал он мне без гнева, со смирением. — Это быстрее. Дешевле. Качество достаточно высокое».
Второй водитель был британцем, ему было около тридцати, у него была степень магистра по бухгалтерскому учету. Он подал сотни заявлений о приеме на работу. «Начальный уровень аналитической работы сейчас в основном автоматизирован, — сказал он. —Нужны люди с десятилетним опытом для контроля за работой программного обеспечения». Он смеялся, когда говорил это, но это был смех, скрывающий тихое недоумение. Он сделал все правильно. Усердно учился. Получил квалификацию. Следовал сценарию. Но сценарий изменился.
И третий случай. Один из моих взрослых детей запускал бизнес-проект и нуждался в логотипе и названии бренда. В прошлые годы это означало бы беседы с графическим дизайнером, сессии мозгового штурма, творческие дискуссии. Вместо этого он ввел несколько команд в систему искусственного интеллекта. В течение нескольких секунд она создала название и логотип, которые, честно говоря, были превосходны. Никаких встреч. Никаких счетов. Никаких дизайнеров-людей.
Трудно не впечатлиться.
Искусственный интеллект — это нечто необыкновенное. В медицине он уже демонстрирует точность диагностики, которая в некоторых областях превосходит точность диагностики врачей высокой квалификации. Он может сканировать тысячи радиологических изображений за считанные секунды. Он может сопоставлять симптомы с огромными базами данных, которые не может вместить человеческий мозг. Он не устает, не отвлекается, у него не бывает плохих дней.
Прогресс реален. И он спасает жизни.
Я не луддит. Но мы не должны романтизировать неэффективность. Если ИИ может обнаружить злокачественное новообразование раньше, чем я, я хочу, чтобы он был в клинике, где я наблюдаюсь. Если он может мгновенно переводить инструкции по оказанию неотложной помощи на пять языков, я хочу, чтобы он был в наших больницах. Если он может помочь молодому предпринимателю разработать профессиональный бренд без непосильных стартовых затрат, я тоже приветствую это.
И все же.
Под восхищением растет беспокойство. Какой мир мы строим, когда роли, когда-то укорененные в человеческих взаимоотношениях, незаметно ликвидируются? Что станет с иммигрантом-лингвистом, чей дар заключался не только в знании грамматики, но и в нюансах, культурной текстуре, тонкой музыке идиом? Что станет с молодым бухгалтером, чье обучение заключалось не только в цифрах, но и в суждениях, наставничестве и совместном мышлении?
Еще глубже: что станет с нами?
Мы уже наблюдаем поколение, для которого «взаимодействие» все чаще означает интерфейс. Есть люди, которые живут почти полностью опосредованной жизнью: заказывают еду через приложения, работают удаленно, общаются через экраны, обращаются за советом к чат-ботам. Трение личных встреч, неловкие паузы, спонтанный смех, теплота совместной улыбки — все это постепенно утрачивается.
Психологи предупреждают нас о растущем одиночестве, тревоге и отчуждении. Мир не жаждет большей эффективности: он жаждет связи.
Иудаизм всегда настаивал на том, что человек — это не совокупность данных, а божественное присутствие. В Книге Бытия нам говорится, что человек создан по образу Бога (бе-целем Элохим). Что бы ни означала эта фраза, она, безусловно, подразумевает следующее: каждый человек несет в себе несокращаемую ценность. Не из-за производительности. Не из-за скорости. Не из-за вычислительной мощности. А из-за самого своего присутствия.
Талмуд учит, что когда человек уничтожает одну жизнь, это равно уничтожению целого мира, и, наоборот, когда человек спасает одну жизнь, это все равно что спасти весь мир. Эта идея поразительна. Каждый человек — это мир. Вселенная воспоминаний, тоски, юмора, противоречий, надежды.
ИИ может обрабатывать миры, но он не должен быть одним из них.
Существует известная раввинская идея, что Бог считает нас не так, как пастух считает овец — взаимозаменяемых, — а скорее так, как ювелир считает бриллианты, один за другим, каждый из которых драгоценен и уникален. Тора полна имен, генеалогий, историй. Она сосредоточена на личности. Она задерживается.
Машины оптимизируют; они не задерживаются.
По работе мне приходилось сидеть со скорбящими людьми в первые часы после потери. Я держал за руку умирающего пациента в больнице. Я наблюдал, как застенчивый мальчик, проходивший обряд бар-мицвы, обрел свой голос перед общиной. Ни один из этих моментов не может быть сведен к алгоритму. Они зависят от чего-то невыразимого: передачи эмпатии через тон, позу, молчание. Нежное кивание головой, которое говорит: «Я здесь, с тобой».
Даже в медицине данные однозначны: результаты лечения улучшаются, когда пациенты чувствуют, что их слушают. Правильный диагноз, поставленный без сострадания, не то же самое, что правильный диагноз, поставленный с теплотой. Исцеление — это не только точность, это еще и сопровождение.
Конечно, ИИ может имитировать эмпатию. Он может генерировать фразы, которые звучат обнадеживающе. Его можно обучить на миллионах примеров «поддерживающего языка». Но имитация — это не то же самое, что душа. Запрограммированное выражение заботы — это не то же самое, что сердце, которое трепещет от чужой боли.
Возможно, мы сталкиваемся не только с технологической, но и с теологической революцией. На протяжении веков многие из наших идентичностей строились вокруг того, что мы могли делать: вычислять, переводить, проектировать, диагностировать. Теперь машины могут делать многие из этих вещей быстрее, а в некоторых случаях и лучше.
Так кто же мы?
Еврейский ответ никогда не заключался в том, что наша ценность заключается в наших результатах. Она заключается в нашем завете: в нашей способности к отношениям, как с Богом, так и друг с другом. Еврейское слово «паним» (лицо), имеет только множественное число, что намекает на то, что сама идентичность является отношенческой. Мы становимся полноценными людьми не в изоляции, а в общении — во «взаимодействии» с другими людьми, а не с ИИ, которые некоторые поспешили создать, виртуальными сущностями, которые теперь еще быстрее спешат воссоздать себя.
Опасность не в том, что машины станут людьми: опасность в том, что люди станут похожими на машины, оценивая себя по показателям эффективности, подстраивая свою личность под алгоритмы, передавая на аутсорсинг творчество, общение и даже утешение.
Нам не нужно отказываться от технологий, чтобы противостоять этой тенденции. Мы можем использовать ИИ как инструмент, а не как замену человека. Пусть он анализирует сканированные данные, но пусть врач смотрит пациенту в глаза. Пусть он создает эскиз логотипа, но пусть предприниматель по-прежнему учится убеждать, слушать, строить доверие. Пусть он переводит текст, но пусть мы по-прежнему радуемся медленной, неуклюжей, прекрасной работе по изучению чужого языка лицом к лицу.
В «Пиркей авот» нас учат: «Обзаведись другом». Не интерфейсом. Не лентой новостей. Другом. Дружбу нельзя скачать. Она требует времени, общего опыта, прощения, смеха.
Два таксиста, с которыми я столкнулся, были не просто жертвами экономических перемен: они были напоминанием. Напоминанием о том, что за каждым технологическим прорывом стоят человеческие истории о стремлениях, разочарованиях, переосмыслении. Они также были, в тихом смысле, учителями. Ведь в простом разговоре в машине произошло нечто глубоко человеческое. Мы разговаривали. Мы слушали. Мы узнавали друг друга.
Никакой алгоритм не может заменить этого.
Мы переживаем замечательный момент истории. Мы создали инструменты удивительной силы. Теперь вопрос в том, позволим ли мы этим инструментам переопределить, что значит быть человеком, или удвоим усилия по развитию тех качеств, которые никакая машина не может воспроизвести.
Будущее не обязательно должно быть мрачным — оно может быть полным надежды. До тех пор, пока улыбка может обезоружить незнакомца, пока рука может удержать другую руку, пока человек может сесть рядом с другим, который испытывает трудности, и сказать: «Расскажи мне, что у тебя на сердце», человечество сохраняет преимущество, которое не может заменить никакой код.
ИИ может вычислять быстрее, чем мы можем думать. Но он не может заботиться быстрее, чем мы можем любить.
И в конце концов, именно любовь и забота, а не вычислительная мощность, определят, какой мир мы построим для следующего поколения.
Jerusalem Post, перевод Ильи Амигуда