Наша Победа!
Именно это Россия сегодня вынуждена доказывать «цивилизованному миру»
Помните замечательный советский фильм Бориса Барнета «Подвиг разведчика» с Павлом Кадочниковым в главной роли? Немецкий офицер поднимает бокал со словами:- За победу! — За нашу Победу! — уточняет герой-разведчик, одетый в ненавистную вражью форму. И темный зал кинотеатра взрывался аплодисментами. За нашу! — и все тут.
Счастье — это не продовольственная корзина с верхом, оно слагается из многих элементов, духовных и материальных. В мироощущении моего поколения сознание того, что мы народ-победитель, было тем главным, что давало нам чувство счастья, а точнее, как сказал поэт, «полный гордого доверия покой».
А что сегодня? Обложенная чуть ли не со всех сторон, как затравленный медведь, Россия вынуждена безуспешно доказывать «цивилизованному миру», что легендарная Победа 1945-го — наша, что Гитлера повергли, водрузив флаг над Рейхстагом, мы, а не американцы, не англичане, не французы и даже не поляки, мы — многонациональный СССР!
Нас в ответ, как шулеров, хлещут «пактом Молотова — Риббентропа» по ушам. Или, того хуже, бьют «канделябром Катыни» по голове. «Стойте! — возражаем мы, но ведь аналогичные договоры с Германией в ту пору заключили почти все европейские страны!» Однако объяснять нужно тем, кто заблуждается, а не тем, кто привык даром брать чужое.
«Да и с Катынью не так все просто», — бормочем вдогонку мы. «Да вы же сами признались! — отвечают нам. — Да еще извинились на государственном уровне!»
«Сами» — вот оно, ключевое слово. При Хрущеве сами ославили Сталина стратегом-неучем, руководившим фронтами по школьному глобусу. Сами заговорили о преступной «внезапности» и «неготовности», о бессмысленном истреблении командных кадров, о «малой крови», обернувшейся жуткими жертвами. Сознаемся, пересмотр роли СССР во Второй мировой войне начался именно с доклада Хрущева на XX съезде КПСС. Внутриполитические игры обернулись гигантским внешнеполитическим проигрышем.
А что, разве не надо было? Надо, наверное. Но не так, иначе. Нельзя отказ от одной полуправды ради другой полуправды выдавать за поиск истины. Про то, что невозвратные потери действующей армии у нас и у немцев были почти одинаковые, я узнал только в 1990-е. Разница в 20 миллионов — это не гибель в бою, это запредельный геноцид мирного советского населения, блокада, кошмар концлагерей.
Почему эта принципиальная «статистика» попала в общественное сознание так поздно, ведь историкам она была давно известна. Кто мешал? А «внезапность»? Через нее прошли не мы одни. Или японцы над Перл-Харбором предупредительные листовки перед бомбежкой разбрасывали? Но Рузвельта за вероломство врага никто растяпой не считает.
При Брежневе вроде бы очнулись, начали грандиозно увековечивать Победу, даже генералиссимуса вынули из выгребной ямы истории и пустили погулять по кинематографу. Помню, на премьере фильма «Освобождение» в 1968-м зал, увидев на экране неторопливого вождя с трубкой, встал и хлопал так долго, что пришлось прервать показ. Но оставалось еще немало темных пятен на нашей «славе, купленной кровью». Их не спешили отмыть, а мины мудрого умолчания не торопились обезвредить, и они начали рваться с приходом гласности. Вы знаете, например, что надо было сделать в годы застоя, чтобы сегодня по улицам Киева не маршировали последыши дивизии СС «Галичина»? Всего-навсего громогласно сказать правду: Хатынь сожгли каратели-бандеровцы. Но это тщательно скрывалось ради дружбы народов. По той же причине помалкивали о прибалтийском холокосте, осуществленном руками местного населения, которое чуть позже, вместо того чтоб каяться, стало самоотверженно бороться с «советской оккупацией» при помощи хорового пения.
Ладно, допустим, о запредельных зверствах румынских частей на советской земле не заикались ради единства Варшавского договора, но о бесчинствах американских оккупантов в Германии, о миллионах изнасилованных ими немок по какой причине мы-то молчали? Почему не использовали в идеологической дуэли двух блоков? Из ложно понятой верности былому союзничеству? Ха-ха! Вот и получили. Теперь самим приходится тщетно доказывать, что красноармейцы никогда не были дикой ордой сексуальных извергов, с бычьим нахрапом покрывших несчастную Европу.
В 1982 году меня, редактора газеты «Московский литератор», наказали за публикацию стихов молодого поэта, упомянувшего штрафные батальоны. А надо было не наказывать, а объяснять, что это были за части, зачем сформированы (кстати, вслед за немцами), какие функции выполняли, какова была их численность: А еще в начале 1980-х возникла странная дискуссия о «заемной боли», мол, прилично ли нам, поэтам, родившимся в 50-х, писать о Великой войне, не примазываемся ли мы к чужой славе? Потом вдруг известный поэт-фронтовик обмолвился в стихах:
Ну что с того, что я там был,
Я все забыл, я все избыл...
«Правильно! — похвалили его передовые кухонные умы. — Хватит кичиться большой кровью, надо смотреть вперед!» Теперь дети тех передовых кухонных умов упрекают нас в победобесии...
А впереди был Горбачев — и развал страны. Ельцин — и утрата суверенитета, который чудовищной ценой отстояли в Великую Отечественную. В 1995 году я опубликовал в «Труде» статью «Грешно плевать в Чудское озеро», где возмущался тем, как страна готовится к 50-летию Победы. Напомню, власть волновало одно: прилетит ли Клинтон в Москву или нет? А чтобы не огорчать его нашими фантомными имперскими амбициями, парад впервые провели не на Красной площади, а на Минском шоссе, возле Поклонной горы, которую предусмотрительно срыли наполовину, тоже, думаю, из приверженности общечеловеческим ценностям...
Думаете, сейчас все изменилось кардинально? Сомневаюсь... Сибирский мальчик, горюющий о мерзлявых немцах в окопах Сталинграда... Упреки, адресованные родителям-милитаристам, одевающим детей в праздничные фронтовые гимнастерочки... Наши собственные фильмы об упырях-смершевцах... Вот и сам президент Путин послал нам сигнал о неблагополучии — озаботился учебниками истории, неадекватно отражающими нашу роль в Великой войне.
Впрочем, мы, нервные публицисты, пишем об этих пресловутых учебниках лет двадцать пять, едва к нам Сорос заехал. Но если уж равноудаленный отовсюду Кремль допекло, значит, плохи дела...
И прежде всего надо сознаться самим себе: Победу, почти проигранную нами «геополитическим партнерам» с краплеными картами, придется отвоевывать. Брать заново высотку за высоткой. Снова идти с боями от Москвы до Берлина. Иль мало нас? Иль за очередной снесенный в Европе памятник советским освободителям нам нечем ответить, кроме как эфирными «ай-ай-ай» Маши Захаровой? «Бессмертный полк», друзья, — это только разведка боем.
А пока... С праздником нашей Победы, соотечественники!
Что Фрейд думал о сионизме?
165 лет назад родился основатель психоанализа
Итак, оказывается, Зигмунд Фрейд не разделял сионистскую мечту.
Более того, этот великий доктор и ученый активно выступал против образования еврейского государства в Земле Израиля и неутомимо высказывал свое неодобрение — в довольно красноречивой и острой форме он выразил его в письме, отправленном в 1930 году главе венского отделения «Керен а‑Йесод».
Давайте на минутку вернемся назад.
Беспорядки начались в жаркий августовский день 1929 года. Давний конфликт между арабами и евреями Земли Израиля по поводу собственности на Стену Плача и доступа к ней официально достиг точки кипения. В пятницу 16 августа 1929 года толпа арабов, доведенная до исступления Высшим мусульманским советом, спустилась к Стене Плача, выгнала оттуда молившихся евреев и стала жечь святые книги и свитки Торы. Это событие положило начало волне насилия по всей Земле Израиля и в течение недели жертвами палестинских погромов 1929 года стали более 130 убитых и сотни раненых евреев в Хевроне, Иерусалиме, Тель‑Авиве, Хайфе, Цфате, Хульде и Беэр‑Товии.
В 1930 году, всего через несколько месяцев после прекращения насилия, фандрейзинговая организация «Керен а‑Йесод», учрежденная Сионистским конгрессом, чтобы помогать евреям эмигрировать в Землю Израиля, запустила большую пропагандистскую кампанию в пользу ишува — еврейской общины Святой земли. Организация разослала письма самым известным евреям мира с просьбой сделать заявление в поддержку евреев, живущих в Земле Израиля. Одно из таких писем, за подписью Хаима Кофлера, главы венского отделения «Керен а‑Йесод», попало в руки Зигмунда Фрейда, отца психоанализа.
Похоже, Фрейд не торопился с ответом. Ответное письмо д‑ру Кофлеру, датированное 26 февраля 1930 года, было изящно сформулировано и выдержано в самом вежливом тоне, однако в нем Фрейд совершенно недвусмысленно выразил крайне негативное отношение к теме сионизма и еврейского поселения в Земле Израиля.
Фрейд не только отклонил просьбу сделать публичное заявление о поддержке, но и без всяких околичностей дал понять, что он, мягко говоря, без сочувствия относится к судьбе евреев ишува.
«Я не могу сделать то, что Вы хотите, — писал Фрейд. — Всякий, кто желает воздействовать на массы, должен предложить им нечто духоподъемное и возбуждающее, а мое трезвое отношение к сионизму этого не позволяет».
Фрейд пояснил, что, хотя он солидаризируется с задачей сионизма создать для евреев национальный очаг и не без гордости относится к основанию в Иерусалиме университета, он не понимает сионистского движения. Он полагает, что в Земле Израиля никогда не будет государства для евреев — более того, такая возможность, по его мнению, была бы крайне непопулярной.
Я не думаю, что Палестина когда‑либо сможет стать еврейским государством — христианский и мусульманский мир никогда не будут готовы к тому, чтобы их святые места оказались под опекой евреев. Мне казалось бы более разумным основать еврейский национальный очаг в стране, не отягощенной таким историческим бременем. Но я знаю, что подобный рационалистический взгляд никогда не вызвал бы такого энтузиазма в массах и не принес бы такой финансовой поддержки от состоятельных людей.
Выразив сочувствие еврейским первопроходцам, пострадавшим во время беспорядков, Фрейд заметил, что «в пробуждении недоверия со стороны арабов частично следует винить безосновательный фанатизм нашего народа. Я не могу проявить никакого сопереживания неверно понятому благочестию, которое превращает фрагмент иродианской стены в национальную реликвию, оскорбляя тем самым чувства туземцев».
Завершил Фрейд послание с тем же уровнем сочувствия, что и в начале.
Посудите сами, могу ли я, придерживаясь столь критической точки зрения, быть тем человеком, который станет утешением людям, ослепленным неоправданной надеждой.
Прочитав ответ Фрейда, д‑р Кофлер, удивленный его содержанием, карандашом написал в верхнем углу письма: «Не показывать этого иностранцам». И действительно, письмо не публиковалось в течение 60 лет.
Услышав об этом послании, Авраам Швадрон, чья обширная коллекция хранится ныне в Израильской национальной библиотеке, спросил д‑ра Кофлера, не мог бы тот передать ему эту переписку, чтобы сохранить ее в архиве библиотеки. Д‑р Кофлер согласился отправить ему письмо для ознакомления, но попросил Швадрона вернуть его — поскольку если бы письмо хранилось в Национальной библиотеке, содержание его наверняка стало бы известно широкой общественности.
«Письмо Фрейда, возможно, откровенное и теплое, но нашим целям оно не отвечает», — писал д‑р Кофлер в апреле 1930 года, отвечая Швадрону. «Даже если в то время я не смог помочь “Керен а‑Йесод”, я до сих пор чувствую себя обязанным не вредить ей».
Говорят, что задним умом все крепки, и справедливости ради надо признать, что подобные взгляды нередко встречались среди западноевропейских евреев в начале 1930‑х годов. Конечно, Фрейд не мог предсказать ужасы, которые вскоре выпадут на долю евреев Европы после прихода к власти нацистов и начала Холокоста. Он не мог знать, какую важную роль сыграли эти первопроходцы в успехе Государства Израиль. Хотя его мнение может быть «непопулярным», он, безусловно, интересовался вопросами, которые до сих пор волнуют израильское общество.
Перевод Любови Черниной, Лехаим
Оригинал: The Librarians