Not Much Left, или От левых осталось немного
Резкий спад популярности традиционных левых и левоцентристских партий стал практически неизбежным
Эран Лерманполковник ЦАХАЛа в отставке, заместитель советника по национальной безопасности в 2009-2015 гг.
Результаты израильских выборов последних 30 лет иллюстрируют драматический упадок некогда правящих левых сил. На выборах 1992 года под руководством покойного Ицхака Рабина «Авода» получила 44 места в Кнессете (из 120), а ее партнер «Мерец» (во главе с ее покойным лидером, резким и едким Йоси Саридом) — 12. Вместе им не хватило совсем немного до абсолютного большинства. Тридцать лет спустя в недавно избранном Кнессете у них всего четыре места. Лейбористы едва преодолели порог в 3,25%, а «Мерец» даже этого не смогла. Сионистские левые в израильской политике были буквально разгромлены, сократившись до менее чем одной десятой своей прежней силы.
Что же произошло? Многие израильтяне, если бы их заставили ответить на этот вопрос, предложили бы слово из четырех букв, синоним неудачной попытки примирения с палестинцами: Осло. Там, с санкции Рабина (в коалицию которого в то время входила ультраортодоксальная партия ШАС), израильтяне встретились с представителями Организации освобождения Палестины и наметили Декларацию принципов, которая была подписана в Вашингтоне в сентябре 1993 года. За ней, в свою очередь, последовали два подробных соглашения, которые создали Палестинскую автономию и ее юрисдикцию.
К 1995 году, еще до того, как Рабин был убит еврейским экстремистом правого толка, отношение к нему основной массы израильтян начало портиться, поскольку палестинские террористические атаки продолжались. В 1996 году «Ликуд» вернулся к власти во главе с Нетаньяху, но надежды на мир с палестинцами были еще достаточно сильны в 1999 году, чтобы в последний раз привести к власти лидера «Аводы». Избиратели ожидали, что Эхуд Барак, бывший начальник генштаба, сможет найти баланс между стремлением к миру и потребностями Израиля в области безопасности.
Все это не оправдалось. В сентябре 2000 года саммит в Кэмп-Дэвиде между Бараком и Арафатом провалился. Вскоре волна насилия и террора, направляемая сверху, но ошибочно называемая «второй интифадой» или народным восстанием, охватила Израиль и палестинцев. Возникновение израильских ультраправых можно проследить до этой трагической развязки.
Резкий спад популярности традиционных левых и левоцентристских партий стал практически неизбежным. Мир стал их девизом, а мир стал почти синонимом увеличения числа террористических атак.
Больше левым не за что было зацепиться. Социализм старого образца остался в прошлом. Экономически неблагополучные группы израильского общества, особенно беженцы из арабских стран, прибывшие в 1950-х годах (как и их потомки сегодня), чувствовали себя бесправными в первые тридцать лет становления Израиля и рассматривали «Ликуд» как естественного выразителя своих интересов. Обида на элиту отказывалась умирать, и как «Аводе», так и «Мерец» было трудно избавиться от ассоциации с изнеженным тель-авивским космополитизмом «имущих» в противовес «неимущим2 социальной и географической периферии Израиля.
В политическом центре открылось широкое пространство, которое заполнили не «Авода», а новые партии, некоторые из которых возникли и исчезли в течение нескольких избирательных циклов. Сначала появилась «Кадима» («Вперед») Ариэля Шарона, которая в период своего расцвета была столь же влиятельной, как в свое время «Авода» Бен-Гуриона. Позднее, оказавшись под руководством премьер-министра Эхуда Ольмерта и министра иностранных дел Ципи Ливни, «Кадима» резко утратила популярность и в конце концов сошла со сцены. В последний раз лидеру лейбористов удалось получить значительное количество голосов — почти 20% — в 2015 году, когда нынешний президент Ицхак Герцог объединился с Ливни и остатками «Кадимы». Но и этот союз просуществовал недолго.
Партия «Еш Атид» («Есть будущее») Яира Лапида, центристская по палестинскому вопросу, кажется, обладает большей силой. Сейчас Лапид завершает недолгий срок пребывания на посту премьер-министра, собрав громоздкую коалицию из нескольких левых, центристских и правых (но «антибиблейских») партий, а также одной арабской. По мере того, как Лапид укреплял свое положение любимого сына израильской элиты, он, по сути, подталкивал традиционные левые сионистские партии к дальнейшему забвению. Так же как и растущий гнев многих израильтян по поводу возобновления палестинского террора и того, что стало восприниматься как неправильный порядок приоритетов левых.
Смогут ли сионистские левые вернуть себе былую позицию доминирующей силы в жизни Израиля? Скорее всего, нет, в силу демографических изменений. Их делу не помогло то, что Нетаньяху все же удалось продвинуться в направлении новых отношений с несколькими арабскими странами, даже не заручившись согласием палестинцев, что, как неоднократно утверждали левые, было невозможно. В то же время, результаты последних четырех выборов показывают, что левоцентристские и левые партии, включая арабские, стабильно набирают чуть меньше половины голосов.
Левые партии могут найти новые пути к завоеванию большинства при поддержке тех, кто возмущен ростом радикальных правых и стремится сохранить имидж Израиля как открытого, толерантного общества. Эти левые партии не будут сливаться, но могут баллотироваться на общей платформе. Они еще могут откопать себя из-под обломков нынешнего краха и создать левоцентристскую коалицию — если напряженность внутри формирующейся правящей коалиции приведет к ее распаду, как опасаются некоторые ее сторонники, что может произойти в течение нескольких месяцев.
The Jerusalem Strategic Tribune, перевод Якова Скворцова
Саранча и этика
Саранча является кошерной (наряду с другими субъективно отвратительными кошерными вещами, такими как говяжий студень, язык, селедка и «Мэрмайт»
Натан Слифкинраввин, основатель и директор Библейского музея естественной истории в Бейт-Шемеше, автор работ на тему «иудаизм и зоология»
Я был удивлен, когда недавно один ученый (раввин и специалист по еврейской философии) заявил, что «никто всерьез не утверждает, что есть насекомых — это мерзость с точки зрения этики», и настаивал на том, что это какой-то неясный момент. Я лично действительно всерьез утверждаю, что это этическая мерзость, и я знаю многих раввинов и ученых, которые сказали бы то же самое. На самом деле, я думаю, что практически невозможно серьезно утверждать, что Тора имела в виду что-то другое.
Теперь я понимаю, что это может звучать особенно иронично, учитывая, что я хорошо известен тем, что пропагандирую употребление саранчи, и мы продаем кошерную саранчу нашего сосбственного производства в Библейском музее естественной истории. Но позвольте мне объяснить.
Законы, разрешающие нам есть одних существ и запрещающие есть других, безусловно, связаны с этикой. Не с этикой в узком западном смысле (не причинять вреда другим людям), а с другими моральными принципами, которые управляют нашими действиями.
В Торе (Ваикра 11:45-47) прямо говорится, что диетарные законы связаны с понятием «кедуша» (святость). Это связано с концепцией отделения — ограничением себя от свободного питания всем, что доступно, а также с культурным отделением еврейского народа от других народов, чтобы он выжил, сохранив свою самобытность и сосредоточившись на своей миссии. В выборе запрещенных видов Торой четко прослеживаются определенные темы. К ним относятся общее избегание употребления в пищу хищных млекопитающих и птиц (поведение, которое мы не хотим усвоить), избегание употребления в пищу «аберрантных» (то есть отклонившихся от нормального типа) существ, таких как летучие мыши, а также избегание существ, которые обычно вызывают отвращение, таких как рептилии и большинство насекомых. Тора даже прямо и неоднократно использует термин шекец, «отвратительно», по отношению к поеданию насекомых.
Избегание употребления в пищу отвратительных существ является одним из аспектов морали. Социальный психолог Джонатан Хайдт написал знаменитую книгу «Праведный разум», которая в первую очередь рассказывает о том, почему хороших людей разделяют политика и религия, но также является прекрасным источником знаний об иудаизме. Как он объясняет, существует множество различных сфер морали. Одна из них — святость против деградации, которая формируется психологией отвращения и загрязнения: «если бы у нас не было чувства отвращения... у нас не было бы и чувства святости». Идея заключается в том, чтобы усилить чувство отвращения, чтобы поощрить нравственное поведение. Хайдт объясняет, что это лежит в основе религиозных представлений о стремлении жить возвышенно, более благородно.
Но как насчет многих миллионов людей в мире, для которых поедание жуков является совершенно нормальным? Я видел множество личинок, продающихся на продуктовых рынках в Таиланде. На самом деле, 80% народов мира едят насекомых. Как мы можем говорить, что это объективно отвратительно?
Ответ заключается в том, что это действительно не является объективно отвратительным. И еще одно доказательство тому — саранча, которая является кошерной (наряду с другими субъективно отвратительными кошерными вещами, такими как говяжий студень, язык, селедка и «Мэрмайт» (австралийская паста из дрожжевого экстракта) . Превращение чего-либо в субъективно отвратительное зависит от множества факторов, включая здоровье/болезнь и экономические потребности, поэтому саранча стала культурно приемлемой (когда чума саранчи уничтожает все запасы продовольствия, по крайней мере, есть что поесть (а с ростом населения планеты такие источники белка могут снова стать принципиально важными). Но даже отвращение, которое является культурно субъективным, становится религиозно значимым. Как определенные практики были запрещены, потому что в библейской культуре они были характерны для идолопоклоннических сект, так и большинство насекомых запрещены, потому что в библейской культуре они считались отвратительными.
Таким образом, да, запрет на употребление насекомых в пищу действительно носит этический характер. Это не универсальная или объективная этика (если таковая вообще существует), но это, безусловно, этика. И это так, даже если одновременно с этим совершенно этично есть кошерную саранчу — особенно если вы купите ее в моем музее!
Rationalist Judaism, перевод Якова Скворцова