Новый фильм об операции «Энтеббе» захвачен дурными идеями
Авторы уверены, что задача фильма — делать прогрессивные заявления, а не быть образцом свободного искусства
Лайел Лейбовицамериканский журналист, обозреватель TabletНе увлекательный и не отличающийся психологической тонкостью фильм "Семь дней в Энтеббе" явно ждет провал.
Один герой строго говорит другому, что борьба должна продолжаться - ради заложников. Столь же строго второй отвечает, что если борьба должна продолжаться, то мы все - заложники. Второе утверждение метафорично, а возможно, даже метафизично, если полагать, что речь идет о будущем, омраченном вечной враждой. Первое же буквально: в Уганде террористы держат на мушке 246 заложников - женщин, мужчин, детей, и их нужно спасти.
Как исправить этот сбой в коммуникации? Никак, и поэтому "Семь дней в Энтеббе", новый фильм о самой, пожалуй, дерзкой в истории спасательной операции, невозможно смотреть без раздражения.
То на экране появляется Зив, суровый молодой десантник, собирающийся отправиться на службу, который препирается со своей девушкой, миролюбивой танцовщицей. То на экране Шимон Перес, главный вдохновитель операции "Энтеббе", который препирается со своим трепетным полудругом‑полуврагом - премьер‑министром Ицхаком Рабиным. Неважно, кто говорит, речь всегда об одном и том же: сколько нам еще бороться? Для всех, кроме высокоморальных сценаристов, решивших сделать серьезное кино об этических дилеммах, ответ на этот вопрос предельно ясен: бороться будем до тех пор, пока плохие парни с пушками хотят нас убить. Но в "Семи днях" эти плохие парни не так уж и плохи. Они - немецкие интеллектуалы, а это значит, что время от времени они должны откладывать свои автоматы Калашникова и обсуждать диалектическую природу истории.
Этот образ злодея‑аспиранта сам по себе не ужасен и, к тому же, не далек от истины. Угнавшие самолет немцы Вилфрид Безе и Бригитта Кульман, по свидетельствам многих выживших, были склонны к долгим разговорам о справедливости, добродетели и других абстрактных понятиях, а душный, пыльный африканский аэропорт, где диктуют ультиматумы и истекает отведенное время, послужил бы прекрасной декорацией для экзистенциальной драмы. Представьте себе: режиссеры фильма об Энтеббе, уверенные в том, что все зрители уже знают сюжет, пожертвуют взрывами и стрельбой и вместо этого снимут два часа напряженных разговоров - что‑то наподобие "Двенадцати рассерженных мужчин", только не между присяжными, а между заложниками и их мучителями.
И иногда кажется, что именно в таком фильме хотели бы сниматься актеры, играющие Безе и Кульман: Дэниел Брюль и Розамунд Пайк. Когда Кульман звонит своему бойфренду в Германию и устало рассказывает об угоне самолета, кажется, что в этот момент она бы с радостью сбежала не только из Уганды, но и из самого фильма, где ее роль сводится к нескольким сердитым окрикам и нервным конвульсиям, а это совсем не предел ее мечтаний. И ее можно понять. Как это принято нынче в Голливуде, создатели "Семи дней" уверены, что первоочередная задача фильма - делать прогрессивные заявления, а не быть образцом свободного искусства. Прогрессивные заявления надо как‑то вставить в фильм, проще всего - через политические разглагольствования. Но, к несчастью для благонамеренных кинотеоретиков, мы, неумытые массы, ходим в кино, чтобы развлекаться, а не чтобы образовываться, поэтому такой фильм остается в пролете. Его создателям неинтересна подлинная глубина террора, а простую динамику боевика они презирают, и в результате выбирают какой‑то компромисс. Так, кульминационная сцена фильма - захват терминала с заложниками - дается в замедленной съемке, что ужасно раздражает, а кроме того - перемежается современным танцем, что призвано в очередной раз обратить внимание зрителя на немудреную центральную тему фильма: война как метафора. Если в предыдущем, вдохновленном историей "Энтеббе", боевике Чак Норрис расстреливает плохих парней со своего смертоносного байка, тут грациозные балерины порхают по пустой сцене. Катарсис не допускается. И на развлечение тоже не похоже.
И это не только художественное фиаско, но и моральное, и даже теологическое. В любой истории про схватку добра со злом выстрелы это зачастую знаки препинания, необходимые для понимания всего сюжета, а разговоры тут неуместны - и не только потому, что плохи для фильма, но и потому, что не трогают душу (примитивные соображения, которые как раз и подталкивают людей вроде Безе и Кульман к насилию). В лучших фильмах режиссерам этот момент ясен интуитивно. Сравните, к примеру, "Семь дней" с "Карлосом", шедевром Оливье Ассаяса, посвященным жизни и деятельности крупнейшего террориста того времени, дружка революционно настроенных товарищей Вилфрида Безе и Бригитты Кульман. Как и позднего Робера Брессона, Ассаяса интересует проблема спасения, и он понимает, что она интересует и его героя, каким бы страшным убийцей он ни был. На протяжении фильма Карлос ищет избавления в одной кровавой бойне за другой и постепенно осознает, что насилие приводит лишь к насилию - не к возможности выйти за его пределы, не к спасению. Слово и дело идут рука об руку. Если режиссер обходится без первого - получается вульгарно; если без второго - получается скучно.
В "Семи днях" нет толком ни первого, ни второго. Этот фильм высказывается о событиях, как сделали бы вы, находясь на званом обеде в Вашингтоне или сочиняя редакционную статью для "Нью‑Йорк Таймс", - делая общие, вялые заявления и при этом поглядывая по сторонам в поисках признаков одобрения. Фильм начинается с титров, где сообщается, что если некоторые считают угонщиков самолета террористами, то другие называют их борцами за свободу. А заканчивается фильм другими титрами, извещающими нас о том, что полюбившийся зрителю самокритичный премьер‑министр Рабин был убит религиозным фанатиком, не разделявшим его просвещенных взглядов на тщетность борьбы. И эти титры, задающие рамку фильма, не случайны - именно они и есть фильм, а все, что показано между ними, нужно лишь для подкрепления этого пустого и бессодержательного утверждения, которое выбрали создатели "Семи дней".
Да, война ужасна, и те из нас, кому довелось пережить войну, понимают это лучше остальных. Но от войн не избавиться с помощью пустых заявлений и бессмысленных жестов, с помощью красивых метафор и бездарных фильмов. Что‑то может измениться только благодаря серьезной работе - творческой, политической, духовной, которая должна начаться с постановки трудных вопросов и признания неудобных истин: да, зло существует и гнетет нас, а открытое сердце и сжатый кулак должны учиться действовать совместно, чтобы им обоим удалось выжить. Люди, рисковавшие своей жизнью в Энтеббе, интуитивно понимали это. Очень жаль, что люди, полагающие своим правом рассказывать их историю сорок лет спустя, этого больше не понимают.
Источник: Лехаим
Почему левые проигрывают
Данные показывают нам реальность, отличную от той, что рисуют сторонники премьера и его армия троллей
Надав Эйяльизраильский журналистНа следующих выборах главную роль будут играть Нетаниягу, Лапид, Габай и Кахлон. Все остальные — лишь статисты, попутчики, преуспевающие за счет достижений своего лагеря (или страдающие от его поражений). И только эти четверо могут привести избирателей в свой лагерь или увести их из него.
Общая блеклость левоцентристского блока позволяет второй стороне заявлять, что именно она и является «народной». Вообще, это слово «народ», который всегда, якобы, солидарен с оратором, используется для риторики еще со времен Древнего Рима. Так пытались вызывать сентименты у плебса. В современной демократии нет избранных, но в Израиле термином «народ» с 1977 года владеют правые.
Самое большое достижение Биньямина Нетаниягу – в создании мнимой ситуации, из которой как бы полностью исключены и левые, и центристы. Нетаниягу, его сторонники и его соратники смогли убедить большинство израильтян и местную прессу в том, будто победе «Ликуда» нет никакой электоральной альтернативы. Причем при условии, что руководить партией, разумеется, продолжит Нетаниягу. Чтобы народ поверил в эту воображаемую реальность, нужно изобразить, что Нетаниягу пользуется поддержкой, как «подлинно народный» лидер. И эта мысль укоренилась глубоко в общественном сознании.
Но данные показывают нам реальность, отличную от той, что рисуют сторонники премьера и его армия троллей, создающих лживую картину в соцсетях.
Данные эти таковы: в 2006 году центристская партия «Кадима» в блоке с «Аводой», МЕРЕЦ и арабами получила 64 мандата. Такой левоцентристский блок, несомненно, не является естественным; но он показывает, что можно лишить правых и «Ликуд» возможности сформировать правительство.
В 2009 году Ципи Ливни получила на один мандат больше, чем Ликуд во главе с Нетаниягу – но не сформировала правительство. Причина кроется в самом политическом лагере: тот же состав приносил только 55 мандатов.
На выборах 2013 года «Еш атид» во главе с Лапидом сменила на политической карте «Кадиму», результат – 57 мандатов у «Аводы», МЕРЕЦ, «Еш атид», «ха-Тнуа» и арабских партий. Другими словами – ничего не изменилось.
На выборах 2015 года, впервые за девять лет, «Авода» снова стала главной альтернативой «Ликуду», почти единственной – из-за потерь, которые понес Лапид, и утечки голосов в «Кулану» Моше Кахлона, партию, которая является правоцентристской. Этот сдвиг на политической карте привел к тому, что левоцентристский блок собрал лишь 53 мандата. А все спекуляции, что Герцог сможет сформировать правительство, основывались на двух предположениях: что его партия получит очень много мандатов, и можно будет сыграть на личной неприязни Кахлона и Либермана к Нетаниягу.
Но уже тогда было видно, что именно Нетаниягу сможет собрать коалицию, имеющую больше 60 мандатов (и пусть не кажется, будто теперь мы «задним умом крепки» — журнал «Либерал» писал об этом и тогда). Этот вывод вытекал из нескольких соображений.
Первое: израильское общество расколото, и соотношение мандатов «меньшинства» к «народным» — 53 к 67. Второе: когда у левоцентристского блока будет 60 или более мандатов, правые не создадут правительства, и значит, отпадет серьезная необходимость делиться на лагеря. Третье: на выборах важен, в первую очередь, тот, кто способен переносить мандаты из лагеря в лагерь. Кахлон отобрал у Лапида тех избирателей, которые ранее голосовали за «Кадиму», а еще раньше, возможно — за «Ликуд» или «Аводу». Он был очень важным персонажем выборов-2015.
А в грядущих выборах на главных ролях будут Кахлон, Лапид, Габай и Нетаниягу. Причем, как ни странно, Нетаниягу из них наименее важен: он не привлекает сторонников «Еш атид» или «Аводы». Глава правительства, который после 2015 года убеждает, что нет электоральной альтернативы правому лагерю, бросает вызов только Айелет Шакед и Нафтали Беннету, и может попробовать увести еще немного голосов у Кахлона – и все.
Последние опросы показали усиление левоцентристского блока до 57 мандатов. Логично, если учитывать, что средним значением для этого блока в последнее десятилетие было 57.25 мандатов! Напрашивается вывод: победу на выборах обеспечит захват небольшого секторального поля в 7-8 мандатов.
Нет сомнения, что общество правеет. С 2000-х предпочтительной альтернативой «Ликуду» считаются центристские, а не левые партии, вроде «Аводы». Значит, дополнительные мандаты в этот лагерь могут прийти только по «мостам», и таким «мостом» является Моше Кахлон. На прежних выборах именно он увел мандаты левоцентристов в правый лагерь.
Пока что ни в одном опросе левоцентристы не получают меньше того, что имеют в нынешнем кнессете. И по всем опросам, этот лагерь усиливается. Но тут есть проблема: как только Лапид превращается в главную оппозицию Нетаниягу, ему становится тяжелее привести сторонников в свою партию. Подобное происходило и с Ави Габаем, когда «Авода» доходила в опросах до 25 мандатов. В итоге, когда они вдвоем делят между собой мандаты – результат получается относительно неплохим, но как только вперед выдвигается кто-то один, второй тут же превращается в «мост», по которому избиратели утекают к Кахлону или в «Ликуд».
А потому тактика главы правительства, который абсолютно игнорирует израильский центр, может оказаться ошибочной. Центр существует, у него десятки мандатов, распределенных между Кахлоном и Лапидом. Вопреки мандатам Беннета или «Аводы», эти – куда более подвижны. Но ошибка левого лагеря выражена еще ярче: здесь не партии, которые выигрывают или проигрывают выборы, здесь — блок. Чтобы победить Нетаниягу, нужна ясная стратегия и четкое распределение ролей внутри своего лагеря. Пока ничего этого нет, правый блок, являясь естественным союзом, имеет явное преимущество и на выборах, и в возможностях сформировать коалицию.
Источник: Детали