«Палестинские старости» от New York Times
Создав себе имидж абсолютной честности и непредвзятости, газета превратилась в явно ангажированный и предвзятый источник информации
Михаэль Фройндглава израильской организации «Шавей Исраэль», которая ведет поиск потомком «потерянных колен Израилевых»
В 1980-х годах, когда я был подростком и жил в Америке, у меня были очень непростые отношения с газетой New York Times.
Для такого «новостного наркомана», каким был я, жизнь в допотопную эпоху без Интернета предлагала значительно более узкий выбор источников, из которых можно было узнать о текущих событиях.
Эфирное телевидение казалось поверхностным, кабельное находилось в зачаточном состоянии, а радио было скорее источником шума, чем новостей. И поэтому именно печатное слово, доставляемое каждое утро рано утром к крыльцу дома в виде свернутой газеты, давало пищу подростку, жаждущему понять мир.
Но даже в том нежном возрасте, когда человека больше волнуют проблемы полового созревания и появление прыщей, мне быстро стало ясно, что с New York Times что-то не так. Ведь под тщательно созданной оболочкой объективности и честности газета была явно предвзятой.
Это можно было увидеть в освещении практически любой темы, начиная от политики Рейгана и заканчивая Ближним Востоком, поскольку границы между разделами новостей и мнений часто были размыты до неузнаваемости.
Предпочтение либералов перед консерваторами, палестинцев перед Израилем и «Янкиз» перед «Метс» казалось столь же вопиющим, сколь и неприятным. Но «Таймс» продолжала играть огромную роль в определении контуров ежедневной новостной повестки дня.
К счастью, за прошедшие десятилетия многое изменилось в мире, в том числе и медиаландшафт, и «Таймс» утратила большую часть своего былого лоска.
На протяжении многих лет я старательно избегал эту газету, поскольку она все больше скатывалась к откровенной пропаганде. Читал лишь пару статей, пересылаемых время от времени друзьями или близкими.
Именно такой случай побудил меня написать эту колонку: старший сын прислал мне новость из New York Times за прошлую неделю вместе с предложением написать о ней.
На первый взгляд, статья в разделе «Искусство», рассказывающая о том, что актриса Маим Бялик хочет стать ведущей телевизионной игры Jeopardy!, вряд ли заслуживает комментариев, не говоря уже о том, чтобы вообще писать о ней.
Но даже при освещении этой мало кому интересной темы газета невольно предложила читателям обратить внимание на предвзятость, пронизывающую ее страницы.
Автор статьи под заголовком «Маим Бялик хочет получить работу в "Jeopardy! Достаточно ли она "нейтральна"?», задается вопросом, не делает ли ее позиция по спорным вопросам не подходящей для этой должности кандидатурой. Бялик характеризуется как человек, который «вызывает споры, высказывая свое мнение по горячим вопросам в Интернете».
«Бялик — популярная актриса ситкомов, которая вела блог, когда блоггинг был популярен, вела влог, когда влоггинг был популярен, а теперь имеет собственный подкаст — давно привлекает внимание и вызывает споры своими многочисленными публичными заявлениями...», — пишет Times, добавляя, что «она вела блог о пожертвовании средств на покупку пуленепробиваемых жилетов для Армии обороны Израиля».
Другими словами, по мнению New York Times, если кто-то поддерживает право еврейских солдат не быть ранеными или убитыми при исполнении служебных обязанностей, это ставит под сомнение его нейтральность и объективность.
Как убедительно заметил медиа-критик Айра Столл из газеты Algemeiner, «допустим ли спор о том, имеют ли солдаты еврейского государства — как и военнослужащие других армий, как полицейские Нью-Йорка, как даже репортеры New York Times в зонах боевых действий — право быть защищенными бронежилетами? Предпочли бы редакторы или читатели «Таймс», чтобы солдаты Армии обороны Израиля шли в бой без защиты от вражеских пуль, чтобы их легче было убить?».
Очевидно, мы знаем, каков ответ.
Но каким бы возмутительным это ни казалось, на самом деле это не так уж и удивительно, учитывая недавнее увлечение New York Times антисемитизмом.
Всего два года назад, в апреле 2019 года, газета напечатала в своем международном издании политическую карикатуру, изображающую президента Дональда Трампа в кипе, выгуливающего собаку с лицом премьер-министра Биньямина Нетаньяху со звездой Давида на ошейнике.
Фото: Raoul Wootliff/Times of Israel
В августе того же года Тому Райту-Пирсанти, старшему редактору «Таймс», пришлось извиниться за серию размещенных им антисемитских твитов, один из которых гласил следующее: «Я собирался сказать "Год дрянного еврея", но поскольку я решил быть менее антисемитским... Счастливого еврейского года, евреи».
В продолжение этой очаровательной истории о толерантности, в 2020 году «Таймс» приняла на должность руководителя отдела мнений Шарлотту Гринсит — женщину, которая ранее защищала антисемитские заявления, сделанные одной американской конгрессвумен, и помогла распространить в своем Твиттере ложную конспирологическую теорию о том, что израильские силы безопасности обучают американскую полицию нарушать права человека.
Затем, в октябре 2020 года, «Таймс» опубликовала статью, восхваляющую Луиса Фаррахана, антисемитского экстремиста, который называл евреев «термитами», говорил, что иудаизм — это «религия сточных канав», и называл Адольфа Гитлера «великим человеком».
В мае этого года газета опубликовала колонку под названием «Нападки на евреев из-за Израиля — подарок правым», в которой «правые сионисты» и «антисемитские антисионисты» уподоблялись друг другу.
Есть много других подобных примеров, но я думаю, что суть ясна.
Как и многие местные спортивные команды, деятельность которых она она освещает, New York Times — это газета, которая никогда не разочаровывает. Она прошла путь от доставки новостей до неприятного занудства. И все же ее продолжают читать евреи и другие люди, как будто это достойное использование своего времени.
Но подписка на «Таймс» или даже открытие ее статей в Интернете только поддерживают газету на плаву, увеличивая ее влияние и охват.
Поэтому сделайте одолжение себе, Израилю и еврейскому народу: забудьте о The New York Times и отправьте ее на свалку истории. Есть гораздо лучшие, более годные способы получения новостей.
Jerusalem Post, перевод Якова Скворцова
История о том, как рай превращается в ад. «Альфа & Омега» в «Геликон-опере»
Иврит в опере звучит лучше и фонетически комфортнее, чем немецкий или французский
Владимир Зисманроссийский театральный критик
Театр "Геликон-опера" впервые в России поставил оперу на иврите. Композитор - Гиль Шохат. В качестве репертуарного решения выбор Дмитрием Бертманом оперы для новой премьеры столь же блистателен, сколь нетривиален. Очередной хит из первой десятки оперного рейтинга? В принципе, беспроигрышно. И публика с интересом пойдёт. Причём, не столько слушать саму музыку и солистов, сколько в очередной раз изумляться бертмановским парадоксам прочтения очевидных и тысячу раз виденных сюжетов. Поставить оперу, написанную молодым композитором под заказ или даже классику XX века, по традиции уже почти сто лет называющуюся современной оперой - это замечательно, конечно, но с "Сердцем красавицы" по кассе ей тягаться трудно.
Решение поставить оперу израильского композитора… Кто-нибудь знает хоть одну постановку израильской оперы в оперных театрах России? Вот то-то и оно. Да ещё и на иврите. Мало кто в России может представить себе, как звучит оперная вокальная фактура на иврите. Ну хорошо, с итальянским языком в опере соревноваться невозможно. Но, забегая вперёд, скажу, что к моему изумлению, иврит в опере звучит лучше и фонетически комфортнее, чем немецкий или французский.
Гиль Шохат
И в связи с этим, пусть даже и раньше, чем это традиционно принято в рецензиях на оперные спектакли, хочу обратить внимание на совершенно фантастическую по качеству артикуляцию хора театра (главный хормейстер Евгений Ильин). На хор в этой постановке ложится не только огромная чисто вокальная нагрузка, не только пение на языке, в котором нет никаких "романо-германских" знакомых лексических точек отсчёта, не только достаточно большой объём музыкального материала (потому что сюжет, идея, пафос и мораль либретто основаны в значительной степени на массовых сценах – одна из линий напряжения). Спектакль так поставлен, что в нём практически на равных существует и вокальное и хореографическое начало. И хореограф-постановщик Эвальд Смирнов вместе с руководителем-постановщиком Дмитрием Бертманом выстроили спектакль таким образом, что движение и звук в нём практически нераздельны.
Перед спектаклем, когда дирижёр-постановщик Валерий Кирьянов говорил о работе над спектаклем, он обратил внимание на один из хоровых номеров, когда хор и оркестр существуют в разной музыкальной стилистике. "В этом номере оркестр целенаправленно создаёт гигантское атональное напряжение, а хору нужно не сбиться, остаться в тоне и в последней точке сойтись с оркестром. До сих пор этот номер всегда купировали. У нас впервые опера звучит без купюр. Я восхищён работой артистов, это фантастика!".
Спектакль полностью подтвердил его слова. И всё же, начнём с начала. Израильский композитор Гиль Шохат рассказал об истории замысла этой оперы. Когда он был ещё подростком, он побывал в тель-авивском музее на выставке работ Эдварда Мунка, и двадцать литографий "Альфа и Омега", созданных в 1908 году, посвящённых сюжету о первых людях на Земле, произвели на него неизгладимое впечатление. Собственно, несколько библейских глав о человеке, утратившем рай, открывают огромное поле для размышлений, неважно, речь идёт о философии или искусстве.
В 2001 году опера "Альфа & Омега" (авторы либретто Дори Манор и Анна Германн) была поставлена в Тель-Авиве и стала знаковым явлением в истории израильской оперы. Когда "Геликон" был на гастролях в Израиле, Дмитрию Бертману подарили видеокассету с записью оперы. Он её, разумеется, посмотрел и послушал музыку и в своё время, так же, как и у Шохата, идея дозрела.
"Эта музыка невероятно эмоциональная, она невероятно образная, она основана на огромном музыкальном опыте планеты. Я увидел здесь абсолютную свободу и искренность, и мне это очень понравилось. Эта опера как раз о том, как мир может меняться от рая, который мы не замечаем, как он может превратиться в ад", - сказал Дмитрий Бертман.
Конечно же, первых людей на Земле зовут Адам и Ева. Но, поскольку идея оперы представляет собой интерпретацию известного сюжета, своего рода размышления, лишь основывающиеся на известных библейских строках, а главные герои являются более символами, чем персонажами, то и имена у них – не имена, а символы – Альфа и Омега, символы начала и конца.
Альфа и Омега на острове, вначале царит идиллия, они влюблены друг в друга, но дальше появляется Змей, обольстивший Омегу, и от этого рождаются первые гибриды-змеёныши. А дальше Омега обольщает Медведя, Тигра, Осла, Кабана, Гиену, которого (потому что Гиена это он) потом убивает. После убийства Альфой Омеги, рождённые ею полумонстры-полулюди мстят Альфе за убийство матери и на острове остаётся лишь поколение гибридов, разрушивших рай. И, разумеется, Змей.
Сюжет, прямо скажем, достаточно безрадостный (но тут уж ничего не поделаешь, такова правда жизни, мы этих полумонстров наблюдаем чаще, чем хотелось бы), к тому же он внушает некоторые опасения по поводу его сценической реализации. И здесь Д. Бертман и режиссёр спектакля Илья Ильин изумляют очередным режиссёрским парадоксом – при всех сюжетных вводных опера поставлена более чем целомудренно. Акценты расставлены не на конкретных событиях и тексте как таковом, а на экзистенциальных последствиях этих событий. Более того, это же не события, это притчи. И притчи, рассказанные оперным языком.
Художник-постановщик Павел Драгунов создал мир полуабстрактных очень лаконичных, ярких и меняющих свой цвет "кактусообразных" форм, среди которых и происходят события. Строго говоря, за исключением этих вытянутых вверх форм и ярко-красного, почти багрового запретного плода всё, что происходит на сцене – это монохромные оттенки чёрно-серо-белого. В этой гамме выполнены и костюмы Софьи Тасмагамбетовой.
И весь этот цветовой контекст поддерживает художник по свету Денис Енюков.
"Альфа & Омега" - это опера в самом настоящем смысле, если говорить о её качестве применительно к вокалу. Это структурно ясная композиция, состоящая из арий, ансамблей и хоров. Это страстная музыка, воплощённая в музыке, которая предполагает вполне пуччиниевский уровень накала. Это драматургически точно выверенное развитие вокальных партий и, если говорить именно о вокальной драматургии, то главными действующими лицами становятся Змей и Омега. Причём, у Омеги - наиболее яркая динамика развития образа – от полной безмятежности до предельного драматизма и гибели. Анна Пегова и вокально, и драматургически безукоризненно провела всю эту линию от начала и до конца этой чрезвычайно напряжённой роли, по вокальным затратам близкой к уровню Пуччини и Вагнера.
Иван Гынгазов (Альфа) великолепен в этой своей роли, и артикулированность его произношения позволила услышать музыкальные возможности иврита.
Юлия Никанорова (Змей) – само воплощение органичности сочетания пения и движения. Её изломанная пластика, воплощающая образ зла, но зла нерефлексирующего, абсолютно натурального, "природного", является своего рода визуализированным лейтмотивом главного "мотора" драмы.
Медведь (Дмитрий Скориков), Тигр (Пётр Морозов), Кабан (Георгий Екимов), Осёл (Виталий Фомин) и Гиена (Александр Бокарев), находящиеся в начале последних времён, так сказать, отцы-основатели этого нового мира гибридов, следуя за музыкой Шохата, вокально и актёрски абсолютно точно попадают в образ.
Гиль Шохат в зависимости от потребностей свободно использует любую музыкальную стилистику и технику – от тональной музыки до сонористики. При этом иной раз возникают музыкальные ассоциации с музыкальным языком Скрябина или Дебюсси, Пуленка или голливудского оркестра, но это всё звучит совершенно органично, не производя ощущения эклектики. И, конечно, это просто шикарные вокальные партии, позволяющие раскрыть все возможности певца.
И, конечно же, обращает на себя внимание партитура, несколько перегруженная, но очень ярко расцвеченная и, также, как и вокал, требующая мастерства и физических сил от оркестрантов. Как спектакль начинается с сольной фразы – на кларнете in Es её исполняет Анна Дырул, так и заканчивается – Майя Бакум исполняет труднейшее соло на гобое. В программке перечислены более полутора десятков солистов оркестра, для которых композитор ничего не пожалел и ни в чём себе не отказал.
А спектакль заканчивается очень просто – великий манипулятор Змей, испытующе глядя в зрительный зал, протягивает всем нам гранат, запретный плод, символ искушения и соблазна.