Изображать эпизод с Нафтали Беннетом как простое проявление политического приспособленчества — значит недооценивать его значение. Это не просто политик, нарушивший обещание, сменивший лагерь или поставивший личные амбиции выше лояльности к своим избирателям. Беннет создал гораздо более тревожный прецедент: он продемонстрировал, что можно завоевать голоса избирателей во имя одного политического курса, использовать их для проведения противоположного — и с помощью этих самых голосов занять самый высокий пост в стране.

Беннет и его сторонники выдвинули контраргумент, который заслуживает того, чтобы его выслушали. Израиль только что пережил четыре выборов за два года, длительный бюджетный паралич и беспрецедентный кризис управления. С их точки зрения, выход из тупика стал национальным императивом, оправдывающим идеологические компромиссы. Это серьезный аргумент, и его следует рассмотреть, а не просто отвергать.

Однако путь Беннета к посту премьер-министра был вымощен чередой почти невероятных поворотов: разрыв с национальным и правым электоратом, который его поддержал, союз с Яиром Лапидом, формирование коалиции с участием исламистской партии РААМ и отказ от обязательств, которые были даны не завуалированно и не двусмысленно, а прямо, перед камерами и с его собственным обещанием.

Исчезновение «Ямины» с политической арены на следующих выборах стало, по всей видимости, вердиктом избирателей. Но последствия не исчезли вместе с партией. Они прочно укоренились в политической системе Израиля как прецедент и соблазн: если Беннет смог это сделать, почему бы другим не последовать его примеру?

Таким образом, дело Беннета — это не только вопрос личной политической морали. Оно поднимает конституционные, институциональные и демократические вопросы. Возглавляя партию с семью местами в Кнессете, из которых только шесть депутатов в итоге поддержали правительство, Беннет сумел стать премьер-министром. Он превратил несколько мест в Кнессете в рычаг давления, который позволил ему обойти партии, в несколько раз превосходящие его по численности, фактически нарушить баланс сил, сложившийся по итогам выборов, и превратить пост премьер-министра в разменную монету в коалиционных переговорах.

Нафтали Беннет не является «Мэдоффом израильской политики» в юридическом смысле этого слова. Он никогда не был судим за мошенничество, и это различие не стоит упускать из виду. Но в политическом плане он торговал тем, что не менее ценно, чем деньги, — доверием избирателей. Они доверили ему особый мандат, а после выборов он переформатировал его и передал в лагерь оппонентов в обмен на пост премьер-министра.

Законно, но нелегитимно

На выборах в Кнессет 24-го созыва партия «Ямина» набрала всего 273 836 голосов, или 6,21% от общего числа действительных бюллетеней. Когда один из членов его собственной партии вышел из фракции, прямая парламентская поддержка будущего премьер-министра фактически сократилась до шести депутатов. Правительство получило вотум доверия Кнессета с минимальным перевесом: 60 голосов против 59 при одном воздержавшемся. Всё было законно. Но законность не является синонимом легитимности. В парламентской демократии премьер-министр, разумеется, не избирается прямым голосованием. Тем не менее существует базовое ожидание, что человек, возглавляющий страну, должен обладать значительным политическим и общественным весом. В случае с Беннетом его партия представляла лишь около 10% коалиции. Никогда в истории Израиля партия премьер-министра не имела такого незначительного относительного веса в парламентском большинстве, которое его поддерживало.

Таким образом, механизм ротации, якобы призванный обеспечить сотрудничество между различными блоками, стал инструментом, с помощью которого микропартия смогла добиться не просто поста в правительстве, бюджетной уступки или поста председателя комитета, а руководства всей страной.

Малые партии всегда играли роль «делателей королей». Они часто использовали свое привилегированное положение, чтобы добиться результатов, намного превосходящих их электоральный вес. Однако Беннет перешел черту, отделяющую человека, который делает королей, от человека, который сам себя коронует.

Именно в этом и заключается опасность прецедента. Если лидер партии, получившей семь мест в парламенте, может претендовать на пост премьер-министра, потому что без него не может быть сформировано большинство, то почему лидер партии, получившей шесть мест, не может выдвинуть такое же требование завтра? Почему не пять? Почему не четыре?

Как только пост премьер-министра становится еще одним предметом торга в коалиции, он перестает отражать баланс предпочтений избирателей и становится призом, который достается тому, кто окажется наиболее искусным (или наиболее циничным) в торговле доверенными ему голосами.

Вместо того чтобы избиратель определял, кто будет руководить страной, те, в чьих руках сосредоточен баланс сил, делят власть между собой за закрытыми дверями. Количество мест в парламенте перестало отражать политическую силу и стало лишь отправной точкой в борьбе за то, кто сможет извлечь максимальную выгоду из коалиционных переговоров.Тем не менее следует признать, что правительство Беннета — Лапида нельзя назвать полным провалом с точки зрения эффективности. Оно впервые за несколько лет приняло государственный бюджет и на протяжении большей части своего пребывания у власти не сталкивалось с серьёзными практическими кризисами в управлении. Сторонники Беннета считают это доказательством того, что для выхода из политического тупика в Израиле требовалось экстренное решение.

Этот эпизод также следует рассматривать в контексте более широкой практики политической системы Израиля. Коалиционные правительства почти всегда вынуждают партии идти на компромиссы, которых их избиратели не ожидали, когда голосовали за них. Беннет был не первым и не последним израильским лидером, которого обвиняли в том, что он предал свой мандат. Его сторонники также указывают на беспрецедентный факт, которого добилось его правительство и который они считают ценным сам по себе: впервые арабская исламистская партия РААМ на постоянной основе вошла в состав правящей коалиции в Израиле. Некоторые считают это демократическим достижением, независимо от того, как оценивать обстоятельства, при которых была сформирована коалиция. Обещание не было «глупым» — его нарушение было серьёзным шагом.

Второй (и, возможно, более серьёзный) ущерб, нанесённый историей с Беннетом, связан с ценностью слова политика.

21 марта 2021 года, накануне выборов, Нафтали Беннет в прямом эфире дал недвусмысленное обещание: он не позволит Яиру Лапиду стать премьер-министром и не будет формировать правительство, зависимое от Мансура Аббаса.

Он не сказал: «Я сделаю всё, что в моих силах». Он не оставил себе лазейки для отступления. И это не было просто политическим предпочтением. Он подписал официальный документ именно потому, что знал: многие из его избирателей правого толка опасаются именно того сценария, который он воплотит в жизнь всего через несколько недель после выборов.

Это обещание было способом заручиться голосами. Если бы Беннет его не дал, некоторые избиратели могли бы ему не довериться. Получив их голоса, он сделал прямо противоположное тому, что обещал.

К аргументу о том, что изменившиеся обстоятельства могут оправдать изменение позиции, стоит отнестись серьёзно. Это вполне законный принцип для любой демократии. Таким образом, вопрос не в том, имеет ли политический лидер право менять свою точку зрения. Вопрос в том, можно ли считать подписанное, публичное, категоричное обещание, данное с явной целью получить голоса избирателей, такой же общей политической позицией, от которой можно отступить при изменении обстоятельств.

Тем не менее этот аргумент не объясняет, почему для «спасения страны» во главе правительства должен был встать лидер партии, получившей семь мест в Кнессете, в то время как лидер партии, получившей 17 мест, Яир Лапид должен был ждать своей очереди.

Если бы единственной целью было формирование правительства, можно было бы рассмотреть другие варианты. Настойчивое стремление Беннета занять пост премьер-министра говорит о том, что национальные интересы были не единственным соображением. Исключительное личное стремление достичь вершины также сыграло центральную роль.

Когда Беннет позже назвал это обязательство «глупым обещанием», он продемонстрировал тревожащую концепцию проблемы. Согласно этой логике, проблема заключалась в том, что он дал обещание, а не в том, что нарушил его. Ошибка заключалась не в том, что он дал слово избирателям, а затем отказался от него, а в том, что оставил после себя заснятые доказательства, которые невозможно было стереть.

Возможно, это самый разрушительный вывод из всего дела Беннета: не давайте меньше обещаний, чтобы меньше лгать, — просто избегайте оставлять улики, которые позволят избирателям убедиться, что вы ввели их в заблуждение.

Избиратель — это не сырье для голосования

Демократия — это не просто подсчет бюллетеней в день выборов. Она основана на доверительных отношениях между избранными должностными лицами и теми, кто их избирает. Граждане не выдают политикам карт-бланш. Они дают им мандат на проведение определенного курса, основанного на обещаниях, политической идентичности и наборе ценностей.

Беннет относился к этому мандату как к своей личной собственности. Он считал, что голоса, которые он получил, не накладывают на него обязательств перед теми, кто доверил их ему, а являются активом, который после закрытия избирательных участков можно конвертировать в должность, власть и статус.

Такая концепция крайне опасна. Избиратель голосует за правых, а получает правительство, зависящее от левых и исламистской партии. Он голосует против того, чтобы Лапид стал премьер-министром, а Лапид становится премьер-министром по ротации. Он голосует за партию среднего размера, а её лидер оказывается на самом высоком посту в стране.

Какой смысл в голосовании при таких обстоятельствах?

Когда политический лидер может истолковать результаты голосования своих избирателей вразрез с их намерениями, выборы рискуют превратиться в бессмысленный ритуал. Граждан просят проголосовать, а затем отойти в сторону и позволить своим представителям распорядиться голосами по своему усмотрению.

Испытание общественной памятью

Нафтали Беннет имеет полное право вернуться в политику. В демократическом обществе никто не лишается права участвовать в политической жизни пожизненно, и ничто не мешает бывшему лидеру вновь обратиться к избирателям с просьбой о доверии.

Но у общества тоже есть право — и даже обязанность — помнить.

Когда Беннет дает новые обещания и заявляет, что не будет сотрудничать с арабскими партиями, вопрос не в том, насколько убедительно звучит его заявление. Вопрос в том, какое значение избиратели должны придавать новому обещанию человека, который уже продемонстрировал свою готовность отказаться от категоричного заявления, если оно мешало ему прийти к власти.

Почему на этот раз избиратели должны ему поверить? Потому что формулировка другая? Потому что изменились обстоятельства? Потому что прошло несколько лет и он надеется, что общество забыло?

Беннет может просить о политическом прощении. Но он не может требовать коллективной амнезии.

Чтобы внести ясность, скажу, что это не аргумент в пользу исключения Беннета из политической жизни и не попытка представить его единственным израильским лидером, который когда-либо нарушал предвыборные обещания. Дело в другом: масштаб разворота на 180 градусов, явный характер взятых им обязательств и то, как он использовал полученный мандат, чтобы занять самый высокий пост в стране, превращают этот эпизод в прецедент, а не просто в очередной случай из политической жизни.

Главное наследие этого человека — не его недолгое пребывание на посту премьер-министра и не успехи или неудачи его правительства. Оно заключается в прецеденте, который он оставил после себя: идея о том, что сам пост премьер-министра может стать предметом торга в интересах того, кто набрал лишь малую долю голосов избирателей; что предвыборное обещание остаётся в силе только до закрытия избирательных участков; и что политический лидер может нарушить своё слово, исчезнуть на какое-то время, а затем вернуться к избирателям с новыми обещаниями.

Этот прецедент не должен стать нормой.

Потому что, когда публичное слово теряет свою ценность, доверие теряет не только политик: сама демократия утрачивает часть своего смысла. А когда избиратели начинают понимать, что их голос — не более чем разменная монета в сделках, заключаемых после выборов, сам избирательный бюллетень начинает терять свою ценность.

Times of Israel, перевод Ильи Амигуда