Проиграв битву за слова, Израиль побеждает в войне против BDS
Слово — мощное оружие, и обе стороны стремятся к всеобщему принятию предпочитаемой ими терминологии
Один из аспектов палестино-израильского конфликта — это в прямом смысле война слов. Слово — мощное оружие, и обе стороны стремятся к всеобщему принятию предпочитаемой ими терминологии, чтобы повлиять на общественное мнение. Израиль и его сторонники обычно оказываются проигравшей стороной в этих сражениях, что может иметь свои последствия. Последнее поражение Израиля — одно из самых разрушительных.
Принятие языка, вредного для Израиля, иногда является результатом пренебрежения, когда не осознаешь силу слов, пока не становится слишком поздно. Два самых значительных поражения в войне — использование терминов «Западный берег» вместо «Иудея и Самария» и «оккупированные», а не «оспариваемые» территории. Первый термин полностью лишает евреев их истории на земле Израиля, а второй подразумевает, что евреи заняли чужую территорию. Нормализация этих терминов заставила Израиль играть на территории своих противников риторически и политически.
Одной из немногих побед Израиля стало общее неприятие уничижительных терминов для забора безопасности. Это одна из причин, по которой заграждение перестало быть проблемой.
Сейчас Израиль подвергается международной обструкции из-за широко распространенного сравнения с режимом апартеида в ЮАР («ужасное слово на букву “А”»).
Это обвинение стало общим местом Его используют палестинцы, правозащитные организации, пресвитериане и методисты, органы ООН, крупные СМИ, ученые, артисты, политики и многие другие. Это классический пример эффективности большой лжи.
К сожалению, как я уже утверждал, Израиль и его защитники постоянно совершают ошибку, повторяя «слово на букву “А”» в своих опровержениях. Вместо того, чтобы убедить людей за пределами хора в истине, они невольно укрепляют связь между Израилем и «словом на букву “А”».
Хуже того, уважаемые израильтяне и друзья Израиля либо выдвигали это обвинение, либо предполагали, что это возможный результат израильской политики. Например, бывший премьер-министр Эхуд Барак, явно не антисемит, сказал в 2017 году, что Израиль движется по «скользкой дорожке к [слово на букву А]».
Это «семантическое поражение» может оказаться пагубнее, чем «Западный берег» и «оккупированные территории». Это обвинение в духе: «Ты уже бросил пить коньяк по утрам», из-за которого Израиль выглядит как алкоголик. Если вам интересно, как много евреев ополчились на Израиль, вспомните прошлогодний опрос Jewish Electorate Institute, который показал, что 25% американских евреев согласны с тем, что Израиль — государство «А».
Сегодня еще не все потеряно. Несмотря на то, что в словесной войне мы, возможно, снова наступаем на грабли, мы продолжаем бить антисемитов из BDS.
Последний месяц, возможно, установил рекорд по неудачам BDS. Начнем с того, что компания Unilever отменила бойкот компании Ben & Jerry's в отношении Иудеи и Самарии. В ответ на это компания B&J втрое сократила свою антисемитскую позицию; однако ее материнская компания узнала, что антисемитизм имеет свою цену, поскольку она была включена в несколько государственных списков компаний, которым запрещено получать государственные инвестиции. Некоторые отказались от акций компании. Представление о том, что отказ продавать израильтянам мороженое определенной марки поставит правительство на колени, свидетельствует о комичной абсурдности движения BDS.
В BDS думали, что одержало еще одну крупную победу, заявив, что их кампания давления «действует даже на самые крупные корпорации», когда бренд Pillsbury компании General Mills объявил о продаже своей доли в заводе в Атароте, который активисты называют «незаконным поселением».
Увы, аплодисменты сменились освистыванием, когда General Mills ответила: «Мы четко определили глобальную бизнес-стратегию, которая легла в основу этого решения. Любые заявления других лиц, ставящих себе это в заслугу, являются ложными. Мы продолжаем продавать нашу продукцию в Израиле и надеемся и дальше обслуживать израильских потребителей с помощью других наших брендов».
Как отметил репортер JNS Майк Вагенхайм, компания Pillsbury по-прежнему производит продукцию в Атароте, которая продается в Израиле. Он добавил, что General Mills также продает мороженое Häagen-Dazs, у которого появились новые приверженцы, протестующие против решения Ben & Jerry's.
Затем BDS Boston опубликовала карту с указанием местонахождения 30 еврейских организаций, многие из которых не являются политическими, которые она обвинила в «поддержке колонизации Палестины» и «насилии по всему миру». Цель организации, опубликовавшей то, что в заголовке Boston Globe было названо «дорожной картой для ненавистников евреев», — «выявить местные организации и сети, которые осуществляют разрушительные действия, чтобы мы могли их ликвидировать».
Этот так называемый «картографический проект» был настолько откровенно антисемитским, что после нескольких дней молчания, смущенно наблюдая обратную реакцию на прозрачный антисемитизм движения, Национальный комитет BDS был вынужден отрицать любую связь с проектом. Тем не менее, он осудил нападки на проект, как и еще 15 пропалестинских организаций, которые выступили против «попыток цензуры этого полезного образовательного инструмента».
Сторонники BDS добились, по их мнению, значительной победы, когда музыкальная группа Big Thief, о которой я никогда не слышал, в последний момент отменила свой концерт в Тель-Авиве. Они сделали это после того, как ранее объяснили свое намерение выступить в родном городе одного из участников группы. Я полагаю, что у них есть разочарованные фанаты, но это был просто еще один пример трусости некоторых артистов, которые поддаются давлению социальных сетей.
Показателем общего провала культурного бойкота стало то, что в то время как эти второразрядные исполнители отказались от участия, международная суперзвезда Андреа Бочелли, продавший 90 миллионов альбомов, пел в Тель-Авиве при полном аншлаге. О, и он также посетил Западную стену.
Никаких фанфар от толпы сторонников BDS почему-то не последовало.
Исраэль а-йом, перевод Якова Скворцова
Когда-то я боролся с апартеидом. Сегодня я с ужасом наблюдаю, как «государством апартеида» называют Израиль
Я столкнулся с реальностью апартеида и заплатил тяжелую цену
Полвека назад назад южноафриканские полицейские с дубинками напали на выступавших против апартеида белых студентов, включая меня, и ввели запрет на любые собрания и митинги протеста в главных городах страны. Министр внутренних дел Джимми Крюгер сообщил парламенту, что среди студентов, арестованных во время беспорядков, непропорционально многие носили еврейские фамилии. От имени правительства он предупредил еврейских родителей, чтобы они «контролировали своих детей должным образом».
Мы протестовали против неравенства между «белыми» и «черными» университетами. Согласно получившему обманчивое название Закону о расширении университетского образования, чернокожим было запрещено посещать высшие учебные заведения страны, такие как мой университет в Кейптауне, и они были переведены в значительно уступающие им по уровню так называемые «университеты банту». Этот шаг был одним из главных пунктов в создании того, что южноафриканский режим называл «раздельным развитием». На языке африкаанс «апартхейд» (апартеид) и означает «раздельное существование»).
Когда мы еще учились в средней школе в Кейптауне, мы создали группу под названием «Национальное молодежное действие». Мы пришли к зданию мэрии, чтобы выразить протест против огромных различий в ресурсах и качестве образования, предоставляемого расовым группам с раздельным обучением. Толчком к нашей кампании послужило решение правительства обеспечить нас, и без того привилегированных белых школьников, бесплатными учебниками, в то время как черные школы по-прежнему взимали со своих учеников плату за книги, которые те не могли себе позволить.
Когда мы стали студентами университета, мы решили продвинуть нашу кампанию за равное образование дальше, устроив демонстрацию у здания парламента страны (только для белых). Это оказался необычный способ отметить мое 18-летие.
Полиция и рычащие собаки окружили нас. Нас, 51 человека, отказавшихся разойтись, загнали в один большой фургон и повезли в камеры. Каждый раз, когда мы начинали петь универсальную песню протеста We Shall Overcome, водитель нажимал на тормоза, и многих из нас, включая меня, бросало вперед и било головой о металлические прутья, выступающие из потолка фургона. Нам удалось запутать водителя-полицейского, хотя мы также пели национальный гимн на африкаанс, языке расистского режима. Освобожденные в тот вечер под залог, мы вернулись на следующий день, чтобы продолжить протест.
На этот раз, с согласия руководства епархии англиканской церкви, выступавшей против апартеида, местом проведения акции стали ступени у входа в собор Святого Георгия. Хотя это место примыкало к центральной улице, оно было частной собственностью. Несмотря на это, полиция внезапно напала на нас, и мы забежали внутрь, чувствуя себя в относительной безопасности, потому что, конечно, протестанты-кальвинисты, белые полицейские, говорящие на африкаанс, не стали бы применять насилие в церкви.
Вместо этого они устроили беспорядки у входа в здание. Затем, когда мы, студенты, пошли спасать тех, на кого напали, нас вытолкнули через боковую дверь полицейские в штатском, которые проникли внутрь. Я был первым, кто добрался до выхода, и меня атаковали тяжелыми дубинками. Мне до сих пор немного стыдно за слова, которые я выкрикивал, когда меня тащили по тротуару за длинные волосы: «Ek is jammer!» крикнул я на африкаанс. Это означает: «Мне жаль!». Я и сегодня все еще задаюсь вопросом: «За что?».
Кровь струилась из моей головы, на спине и плечах были огромные рубцы, и меня отвезли в полицейском фургоне в тот же полицейский участок, что и накануне. Называя нас, белых, «каффербоэтами» («любители негров» на африкаанс), полицейские заперли нас в камеры для «небелых», что им казалось высшим оскорблением (апартеид распространялся даже на преступников). «О, так вы снова здесь», — сказал полицейский.
Увидев, что я шатаюсь, что у меня кружится голова и я задыхаюсь, он вывел меня на улицу, дал мне платок и немного воды. Вдруг он прошептал: «Вы не должны думать, что мы все такие».
Избиение белых студентов (и белой женщины средних лет, которая вступила в конфликт с полицией) попало в заголовки газет всего мира. Англоязычные южноафриканские газеты, которые, к их чести, оставались критичными по отношению к апартеиду даже в период его расцвета, сообщили об этом с открытым возмущением.
Один член парламента пришел нам на помощь в полицейском участке: Хелен Сузман, единственный настоящий член оппозиции, которая также была еврейкой.
Через три дня на митинге протеста наши ряды заметно пополнились по сравнению с несколькими сотнями протестующих в предыдущую пятницу. К нам присоединились около 10 тысяч студентов и другие возмущенные жители Кейптауна. За пять минут до начала нашего марша правительство объявило его беспорядками и запретило. Мы проигнорировали сделанное в мегафон объявление. На толпу снова напали и разогнали с помощью очень сильного слезоточивого газа и дубинок, что вызвало еще большую огласку на местном и мировом уровнях.
В парламенте министр, обвинивший еврейских родителей в том, что они не контролируют своих детей, также нелепо сообщил нации, что мы, студенты-мужчины, «прятались за грязными длинными юбками студенток». Нас обвинили в «препятствовании полиции при исполнении служебных обязанностей».
Все это, вероятно, не привело бы ни к чему существенному, если бы правительство не отреагировало слишком резко, объявив по всей стране чрезвычайное положение. Мы провели сидячую демонстрацию на ступенях нашего собственного университета, но прибыла полиция, угрожавшая арестовать всех нас, если мы не разойдемся — для нас это уже была знакомая картина.
Последовали новые аресты, но, к чести наших судей, приговоров не выносили. Однако спустя несколько месяцев восьми студенческим лидерам из разных частей страны получили приказ, запрещающий им посещать университеты и встречаться более чем с одним человеком за раз. В середине 1970-х годов я провел еще несколько коротких, но неприятных вечеров в полицейских застенках и в конце концов предпочел сбежать в Великобританию, чем идти после окончания университета служить по призыву в национальные «силы обороны», которые подавляли черное население как в стране, так и за ее пределами.
Политические эксперты сегодня считают, что нападения на белых студентов в 1972 году и растущая готовность некоторых (но далеко не всех) либеральных англоязычных студентов выступить против апартеида были тонким концом клина, который в конечном итоге привел к краху морали белых расистов. Это, в свою очередь, помогло подорвать апартеид, кульминацией чего стало снятие запрета с основных антиапартеидных организаций, таких как Африканский национальный конгресс (АНК), и освобождение Нельсона Манделы 11 февраля 1990 года.
Самый известный в мире политзаключенный позже рассказал, что прочитал в тайком привезенной ему на остров Роббен газете о нашей студенческой позиции против апартеида и об избиениях, которым мы подвергались. «Это дало мне и моим товарищам по АНК надежду на наше общее будущее», — сказал мне Мандела в одном из шести интервью, которые я взял у него после освобождения. Он также признал, что евреи сыграли важную роль в борьбе против апартеида.
Самым ненавистным для режима человеком был Джо Слово, родившийся в еврейской семье, иммигрировавшей в 1920-х годах в Йоханнесбург из Литвы. Он получил неквалифицированную работу в швейной промышленности, стал профсоюзным активистом, затем лидером Коммунистической партии и в конце концов — начальником разведки военного крыла АНК в изгнании. Другими словами, с точки зрения режима апартеида, он был белым предателем, да еще и евреем-коммунистом. На первой официальной встрече между антагонистическими переговорными командами в 1990 году министр полиции с усмешкой спросил у Слово:
— Вы все еще коммунист?
— О да, — ответил он, — с головы до пят.
Он тут же поднял штанины брюк, чтобы показать красные носки. Эта шутка растопила лед, и Слово оказался ключевым переговорщиком.
Не секрет, что непропорционально большое число активистов, боровшихся с апартеидом, были выходцами из еврейской общины, насчитывавшей всего 120 тыс. человек из четырехмиллионного белого населения. Однако в сегодняшней Южной Африке многие евреи чувствуют глубокую обиду от того, что их называют расистами только потому, что они верят в право Израиля на существование.
На ступенях моего университета, где 50 лет назад нас разгоняла полиция, нынешние студенты ежегодно проводят так называемую Неделю борьбы с апартеидом. Теперь мишенью стало единственное демократическое государство Ближнего Востока.
Агитаторы, очерняющие Израиль, употребляют слово «апартеид», зная, что заняли выигрышную в пропагандистском плане позицию. Они охотятся на студентов, которые слишком молоды или слишком доверчивы, чтобы сопоставить отвратительную реальность прошлого ЮАР с многослойным и противоречивым арабо-израильским конфликтом. Студенты не знают, что сам Мандела никогда не говорил об Израиле как о государстве «апартеида» — хотя и критиковал некоторые его действия. Когда я вижу сегодняшних студентов, выходящих на демонстрации и выступающих с лозунгами по ложно понятому поводу, мне грустно, но в то же время как-то радостно. В конце концов, утешаю я себя, у них есть право на мирный протест. Десятилетия назад мы, конечно, не имели такого права.
Наши действия послужили толчком к обеспечению свободы для нашей страны — и для этих современных студентов.
Это результат, который, несмотря на нынешнюю политическую коррупцию в Южной Африке, вызывает у меня чувство тихой гордости.
Jewish Chronicle, перевод Ларисы Узвалк