Мати Каспи, скончавшийся 8 февраля на 77-м году жизни, сочинил, исполнил и спродюсировал более тысячи песен, которые сформировали израильскую культуру. Но то, что он оставил после себя, масштабнее его творческого наследия. Каспи оставил после себя особый способ творчества: образец художественной подлинности, который сейчас, именно тогда, когда это наиболее важно, находится под угрозой исчезновения.

Каспи никогда не писал по заказу. Он отказывался подстраивать свою работу под внешние ожидания. «Творческий человек не зависит от какого-либо генерального плана, — сказал он однажды. — Я должен быть верен себе». Но это не было уходом от мира — совсем наоборот. В 1973 году, когда Леонард Коэн прилетел в Израиль во время Войны Судного дня, Каспи присоединился к нему с гитарой, и вместе они выступили для солдат рядом с взлетно-посадочной полосой на Синае, когда войска выходили из самолетов C-130, направлявшихся к Суэцкому каналу. В конце того дня два музыканта помогли перенести раненых солдат к вертолетам.

В 2014 году, во время операции «Защитная стена», он по собственной инициативе отправился на юг, чтобы выступить для жителей кибуцев, запертых в убежищах. В 2021 году он публично раскритиковал действия правительства в связи с пандемией. В 2023 году он и Шалом Ханох посвятили альбом Гаю Иллузу, взятому в заложники 7 октября.

Эти действия не были продиктованы каким-либо комитетом, министерством или политическим лагерем. Каждый поступок был выбором: его выбором. В этом и заключается главное различие. Вопрос никогда не заключался в том, взаимодействовал ли Каспи с политической реальностью. Он взаимодействовал, неоднократно и решительно. Вопрос в том, кто решал, когда и как. Ответ, каждый раз, был — сам Каспи.

Философ Сёрен Кьеркегор утверждал, что подлинность заключается не в содержании выбора, а в отношении к нему — в приверженности, идущей изнутри, а не из конформизма или подчинения. По этой мерке, Каспи был одним из самых подлинных артистов, которых породил Израиль. Не потому, что его музыка избегала политики, а потому, что каждое его творческое решение исходило из подлинной внутренней убежденности. Это редкое и хрупкое качество.

Именно оно сейчас находится под угрозой.

За пределами Израиля растущая волна культурных «отмен» лишает артистов возможности самостоятельно принимать решения. Когда французский писатель Эммануэль Каррер отменил запланированную встречу с израильскими читателями в Тель-Авиве не из-за того, что будет сказано, а потому, что само мероприятие «вызывает споры», послание было ясным: участие в израильской культурной жизни перестало быть личным или художественным решением. Это стало политическим вердиктом, вынесенным заранее. Можно вспомнить немало подобных примеров последнего времени, когда сотрудничество между израильскими и зарубежными музыкантами блокировались под политическим давлением, в том числе и в случае с Джонни Гринвудом. Здесь тоже решение перестало быть их собственным. Подлинность, отношение артистов к собственному решению, была исключена из уравнения.

Изнутри Израиля та же динамика действует другими способами. Недавно министр культуры Мики Зоар отменил десятки давно существовавших премий в области творчества и предложил заменить их комитетом, который обеспечил бы идеологический баланс. Культура, заявил он, «принадлежит всему народу Израиля, а не только одной стороне политической карты». На практике это означает, что признание больше не связано с произведением. Оно связано с политической позицией творца. Подлинная связь художника с творчеством перекрывается внешним критерием: не тем, что ты сделал, а тем, к какому лагерю ты принадлежишь.

Механизмы кардинально различаются. Личная капитуляция иностранного писателя перед общественным давлением и институциональная власть министра правительства — это не одно и то же. Но лежащая в основе логика сходится в одном: кто-то другой, помимо художника, решает, что означает культурный акт. Извне присутствие объявляется одобрением. Изнутри признание обусловлено лояльностью. В обоих случаях закрывается кьеркеговское пространство подлинного выбора — пространство, в котором Каспи находился всю свою жизнь.

И здесь кроется самая жестокая ирония. Культурная политика, которая подчиняет признание искусства политической идентичности, не только предает наследие Каспи внутри страны, но и подтверждает логику тех, кто бойкотирует израильскую культуру из-за рубежа. Если собственное правительство Израиля рассматривает культуру как ветвь политики, становится невозможным утверждать, что культурное взаимодействие с израильтянами — это что-то иное, кроме политического акта. Внутренняя политика и внешний бойкот подпитывают друг друга, подтверждая предпосылку друг друга. Пространство для подлинности сужается с обеих сторон.

Каспи предупреждал нас: «Без культуры нет государства». Он не был сентиментален. Он описывал цепь: культура без подлинности — это не культура. Это пропаганда, развлечение или репрезентация, но не настоящая культура. А без культуры общество теряет то, что никакая политика не может заменить. Когда и внешние бойкоты, и внутренние директивы лишают артистов свободы выбора, то, что остаётся, может всё ещё выглядеть как культура, но теряет то качество, которое делает её значимой.

Лучший способ почтить наследие Каспи — это не просто слушать его песни, но и защищать пространство, которое сделало их возможными. Это означает противодействие в обоих направлениях одновременно — тем, кто отменяет извне, и тем, кто диктует изнутри. Потому что без этого пространства следующий Каспи не может появиться.

Times of Israel, перевод Ильи Амигуда