Сопротивление» Хонатана Якубовича: мимические страницы истории
Фильмы о холокосте, которые давно уже превратились в отдельный поджанр внутри военной драмы,— предмет довольно каверзный
Юлия Шагельманкинокритик
В прокат вышел фильм «Сопротивление», основанный на реальных фактах — участии будущего знаменитого мима Марселя Марсо (тогда — юного сына страсбургского мясника Марселя Манжеля) во французском Сопротивлении и спасении им нескольких тысяч еврейских детей от нацистов. История действительно примечательная, но в руках постановщиков она превратилась в очередную малооригинальную помесь байопика и «кино про холокост».
Фильмы о холокосте, которые давно уже превратились в отдельный поджанр внутри военной драмы,— предмет довольно каверзный, всегда представляющий собой вызов как для кинематографистов, так и для зрителей. Какими выразительными средствами изобразить на экране невыразимые ужасы и как при этом добиться эмоционального отклика от публики, уже столько раз видевшей эти полосатые робы, истощенные тела, дымящие трубы крематориев и полные страха детские глаза, что их настоящая суть, как ни цинично это прозвучит, почти стерлась от частого употребления?
Одни режиссеры придерживаются канонов большого голливудского исторического кино, которые потому и работают, к какой теме их ни применяй, что выстроены с математической точностью и проверены многими поколениями сценаристов и режиссеров (классический пример — «Список Шиндлера» Стивена Спилберга). Другие, не прячась за жанровыми конструкциями, погружают зрителя в настоящий, нефильтрованный концлагерный ад, как, например, Ласло Немеш в «Сыне Саула», откуда в «Сопротивление» перешел исполнитель главной роли Геза Рёриг, здесь сведенный к шаблонной фигуре второго плана. Третьи экспериментируют со стилем и формой, превращая истории о холокосте в притчу, мелодраму, почти комедию («Кролик Джоджо» Тайки Вайтити), а то и сказку — страшную и поражающую нездешней красотой («Война Анны» Алексея Федорченко) или слезливо-сентиментальную («Жизнь прекрасна» Роберто Бениньи).
В «Сопротивлении» венесуэльца Хонатана Якубовича, впрочем, нет никаких попыток переосмыслить темы Второй мировой и холокоста и взглянуть на них под каким-то новым углом.
Напротив, режиссер (он же автор сценария) как будто взялся расставлять галочки в длинном списке штампов, не пропуская ни одной (разве что до концлагеря здесь, слава богу, дело не доходит, но пытки в гестапо есть, однако зрительский покой они не потревожат, потому что будут только красочно описаны, но не показаны). Точнее, таких списков у него два — второй взят из мануала «жизнь замечательных людей», и здесь тоже будет все положенное: конфликт между прагматичным отцом и сыном-художником, непонимание окружающих, установление контакта с родственными душами, духовный рост и взросление героя и финал-апофеоз — триумфальное выступление, в котором все пережитые героем страдания переплавились в высокое искусство.
В фильме задействован международный актерский состав: помимо американцев, французов и немцев здесь есть, например, компатриот режиссера Эдгар Рамирес в роли ортодоксального немецкого еврея с бородой и пейсами — впрочем, этой причуде кастинга не успеваешь удивиться, как его убивают нацисты. Все они действительно стараются придать эмоциональный объем сценам, в которых вынуждены участвовать, однако сценарий тут чаще мешает, чем помогает. У некоторых выходит даже с перехлестом — шеф лионского гестапо Клаус Барби действительно был садист и психопат, но в исполнении Маттиаса Швайгхёфера он превращается в настолько карикатурного злодея, что его очень трудно воспринимать всерьез.
Основная нагрузка тем не менее ложится на плечи Джесси Айзенберга в главной роли Марселя Марсо. Задача у него отнюдь не легкая — актер, фирменным приемом которого являются скоростные невротичные монологи, играет человека, который в основном молчит и взаимодействует с окружающим миром с помощью пантомимы, к тому же ему 37 лет, в то время как Марселю на момент начала событий было 16, а к их финалу — 22 (и реальный возраст на самом деле очень многое объяснил бы в поведении персонажа). Однако Айзенберг удивительным образом сумел сделать своего героя убедительным — это, конечно, ни разу не подросток и в очень малой степени Марсель Марсо, но все-таки и не совсем Айзенберг, каким мы его привыкли видеть в предыдущих ролях. Лучше всего ему удаются моменты, балансирующие на грани комедии, но, пожалуй, даже пламенные речи о судьбе еврейского народа в его исполнении звучат не так неловко, как в случае других персонажей. Впрочем, спасти картину ему все равно не удается — и, когда она наконец заканчивается неизбежным посвящением жертвам холокоста, ловишь себя на мысли, что в данном случае их память лучше всего было бы оставить в покое.
Наша Победа!
Именно это Россия сегодня вынуждена доказывать «цивилизованному миру»
Юрий Поляковрусский писатель
Помните замечательный советский фильм Бориса Барнета «Подвиг разведчика» с Павлом Кадочниковым в главной роли? Немецкий офицер поднимает бокал со словами:- За победу! — За нашу Победу! — уточняет герой-разведчик, одетый в ненавистную вражью форму. И темный зал кинотеатра взрывался аплодисментами. За нашу! — и все тут.
Счастье — это не продовольственная корзина с верхом, оно слагается из многих элементов, духовных и материальных. В мироощущении моего поколения сознание того, что мы народ-победитель, было тем главным, что давало нам чувство счастья, а точнее, как сказал поэт, «полный гордого доверия покой».
А что сегодня? Обложенная чуть ли не со всех сторон, как затравленный медведь, Россия вынуждена безуспешно доказывать «цивилизованному миру», что легендарная Победа 1945-го — наша, что Гитлера повергли, водрузив флаг над Рейхстагом, мы, а не американцы, не англичане, не французы и даже не поляки, мы — многонациональный СССР!
Нас в ответ, как шулеров, хлещут «пактом Молотова — Риббентропа» по ушам. Или, того хуже, бьют «канделябром Катыни» по голове. «Стойте! — возражаем мы, но ведь аналогичные договоры с Германией в ту пору заключили почти все европейские страны!» Однако объяснять нужно тем, кто заблуждается, а не тем, кто привык даром брать чужое.
«Да и с Катынью не так все просто», — бормочем вдогонку мы. «Да вы же сами признались! — отвечают нам. — Да еще извинились на государственном уровне!»
«Сами» — вот оно, ключевое слово. При Хрущеве сами ославили Сталина стратегом-неучем, руководившим фронтами по школьному глобусу. Сами заговорили о преступной «внезапности» и «неготовности», о бессмысленном истреблении командных кадров, о «малой крови», обернувшейся жуткими жертвами. Сознаемся, пересмотр роли СССР во Второй мировой войне начался именно с доклада Хрущева на XX съезде КПСС. Внутриполитические игры обернулись гигантским внешнеполитическим проигрышем.
А что, разве не надо было? Надо, наверное. Но не так, иначе. Нельзя отказ от одной полуправды ради другой полуправды выдавать за поиск истины. Про то, что невозвратные потери действующей армии у нас и у немцев были почти одинаковые, я узнал только в 1990-е. Разница в 20 миллионов — это не гибель в бою, это запредельный геноцид мирного советского населения, блокада, кошмар концлагерей.
Почему эта принципиальная «статистика» попала в общественное сознание так поздно, ведь историкам она была давно известна. Кто мешал? А «внезапность»? Через нее прошли не мы одни. Или японцы над Перл-Харбором предупредительные листовки перед бомбежкой разбрасывали? Но Рузвельта за вероломство врага никто растяпой не считает.
При Брежневе вроде бы очнулись, начали грандиозно увековечивать Победу, даже генералиссимуса вынули из выгребной ямы истории и пустили погулять по кинематографу. Помню, на премьере фильма «Освобождение» в 1968-м зал, увидев на экране неторопливого вождя с трубкой, встал и хлопал так долго, что пришлось прервать показ. Но оставалось еще немало темных пятен на нашей «славе, купленной кровью». Их не спешили отмыть, а мины мудрого умолчания не торопились обезвредить, и они начали рваться с приходом гласности. Вы знаете, например, что надо было сделать в годы застоя, чтобы сегодня по улицам Киева не маршировали последыши дивизии СС «Галичина»? Всего-навсего громогласно сказать правду: Хатынь сожгли каратели-бандеровцы. Но это тщательно скрывалось ради дружбы народов. По той же причине помалкивали о прибалтийском холокосте, осуществленном руками местного населения, которое чуть позже, вместо того чтоб каяться, стало самоотверженно бороться с «советской оккупацией» при помощи хорового пения.
Ладно, допустим, о запредельных зверствах румынских частей на советской земле не заикались ради единства Варшавского договора, но о бесчинствах американских оккупантов в Германии, о миллионах изнасилованных ими немок по какой причине мы-то молчали? Почему не использовали в идеологической дуэли двух блоков? Из ложно понятой верности былому союзничеству? Ха-ха! Вот и получили. Теперь самим приходится тщетно доказывать, что красноармейцы никогда не были дикой ордой сексуальных извергов, с бычьим нахрапом покрывших несчастную Европу.
В 1982 году меня, редактора газеты «Московский литератор», наказали за публикацию стихов молодого поэта, упомянувшего штрафные батальоны. А надо было не наказывать, а объяснять, что это были за части, зачем сформированы (кстати, вслед за немцами), какие функции выполняли, какова была их численность: А еще в начале 1980-х возникла странная дискуссия о «заемной боли», мол, прилично ли нам, поэтам, родившимся в 50-х, писать о Великой войне, не примазываемся ли мы к чужой славе? Потом вдруг известный поэт-фронтовик обмолвился в стихах:
Ну что с того, что я там был,
Я все забыл, я все избыл...
«Правильно! — похвалили его передовые кухонные умы. — Хватит кичиться большой кровью, надо смотреть вперед!» Теперь дети тех передовых кухонных умов упрекают нас в победобесии...
А впереди был Горбачев — и развал страны. Ельцин — и утрата суверенитета, который чудовищной ценой отстояли в Великую Отечественную. В 1995 году я опубликовал в «Труде» статью «Грешно плевать в Чудское озеро», где возмущался тем, как страна готовится к 50-летию Победы. Напомню, власть волновало одно: прилетит ли Клинтон в Москву или нет? А чтобы не огорчать его нашими фантомными имперскими амбициями, парад впервые провели не на Красной площади, а на Минском шоссе, возле Поклонной горы, которую предусмотрительно срыли наполовину, тоже, думаю, из приверженности общечеловеческим ценностям...
Думаете, сейчас все изменилось кардинально? Сомневаюсь... Сибирский мальчик, горюющий о мерзлявых немцах в окопах Сталинграда... Упреки, адресованные родителям-милитаристам, одевающим детей в праздничные фронтовые гимнастерочки... Наши собственные фильмы об упырях-смершевцах... Вот и сам президент Путин послал нам сигнал о неблагополучии — озаботился учебниками истории, неадекватно отражающими нашу роль в Великой войне.
Впрочем, мы, нервные публицисты, пишем об этих пресловутых учебниках лет двадцать пять, едва к нам Сорос заехал. Но если уж равноудаленный отовсюду Кремль допекло, значит, плохи дела...
И прежде всего надо сознаться самим себе: Победу, почти проигранную нами «геополитическим партнерам» с краплеными картами, придется отвоевывать. Брать заново высотку за высоткой. Снова идти с боями от Москвы до Берлина. Иль мало нас? Иль за очередной снесенный в Европе памятник советским освободителям нам нечем ответить, кроме как эфирными «ай-ай-ай» Маши Захаровой? «Бессмертный полк», друзья, — это только разведка боем.
А пока... С праздником нашей Победы, соотечественники!