Социальные корни национализма: почему русский народ не любит свою интеллигенцию
Тема крестьянской России как настоящей России ушла, и вместе с ней практически ушел антисемитизм как массовое явление
Борис Межуевроссийский философ и политологЧувство, что интеллектуалы оторвались от остальной массы трудящихся, и гораздо больше тяготеют к какой-то космополитической интеграции, чем к национальному сплочению, еще долго будет подогревать националистические страсти в России.
Политический аналитик Борис Межуев опубликовал в своем блоге очень любопытный пост о русском национализме, его истоках и перспективах:
«Мое отношение к национализму. Тут нужно, конечно, уйти в самые истоки проблемы. Я в детстве очень любил Достоевского, прочитал его почти всего основного в восьмом-девятом классе и тема "русского мессианизма", "русской идеи" мне была не чужда уже и тогда.
Я сам не понимаю, какой смысл я мог тогда в это вкладывать, но слова Князя из Фантастических страниц, затем повторенные Ставрогиным о народе, который несет в себе Христа, почему-то были мне близки, хотя я родился и вырос, скорее, в либеральной семье и если брать отца, то в довольно западнической.
С другой стороны, мне никогда не была близка русская партия, и не только довольно ясно выраженным антисемитизмом. Это было и у Достоевского, но как-то это не казалось главным.
Сейчас я хорошо понимаю, что мне уже тогда не нравилось в этой партии и в русофильстве того времени. Проблема была в том, что это было не вполне русофильство, это было, скорее, крестьянофильство - представление о том, что подлинная Россия - это Россия в первую очередь Россия деревенская, тогда как Россия городская как бы не вполне национальная. Отсюда, с одной стороны, культ Есенина как самого русского поэта и с другой стороны поразительное равнодушие к Пастернаку - поэту изо всех стремившемуся доказать свою русскость, но при этом, разумеется, не крестьянскую русскость. Но, увы, и русофобия тогдашняя в значительной степени определялась отчуждением интеллектуального городского класса, действительно с сильными еврейскими и кавказскими примесями, от крестьянской среды, как собственно деревенской, так и осевшей в городе.
Есть интересные примеры вот такой ярко выраженной русофобии как крестьянофобии того времени - в частности, фильм "Пропавшая экспедиция" - с одной стороны прекрасный русский интеллигент Смелков в исполнении Гринько, симпатичные в целом белые офицеры, симпатичный грузин-коммунист, которого играет Кикабидзе, и чудовищные, почти звероподобные крестьяне, которые и есть настоящее зло. Такую русофобию как крестьянофобию и русофилию как крестьянофилию я помню очень хорошо, и только сейчас понимаю справедливость слов Кнабе, который выводил антисемитизм того времени из этого антагонизма деревни и города. Не всякий антисемитизм и национализм могут быть объяснены этим фактором, но думаю, что русский антисемитизм на 90 процентов связан был именно с этим обстоятельством.
Что касается национализма последнего времени, то он имел совсем другой социальный смысл - а именно смычку русского города и русской деревни против этнических диаспор - кавказских и среднеазиатских. Тема крестьянской России как настоящей России ушла, и вместе с ней практически ушел антисемитизм как массовое явление.
Но в последнее время он начинает опять возникать, и причина этого, конечно, политическое пробуждение интеллектуального класса на Западе как реакция на популистскую - в основе своей антиинтеллектуальную - волну. Вот это чувство, что интеллектуалы оторвались от остальной массы трудящихся, и гораздо больше тяготеют к какой-то космополитической интеграции, чем к национальному сплочению, это чувство будет подогревать националистические страсти еще долгое время.
Поэтому в национализме надо видеть прежде всего его социальные корни. Консерватизм для меня - это действительно стратегия интеллектуального класса, которая сводится к тому, что действовать именно в контексте национальной почвы, но все-таки не растворяться в ней без остатка. В каком-то смысле это именно то, что Достоевский вкладывал в слово "почвенничество" - не отрицать людей 40-х годов, но сделать так, чтобы они утвердились в национальной почве, что, конечно, будет непросто...»
Они никогда не прощались
Когда израильтяне начали оказывать помощь сирийцам, бывшим их заклятыми врагами, это заставило меня пересмотреть свои предубеждения против евреев
Шади Мартиниисполнительный директор организации Multifaith Alliance (США), ранее сирийский врачВ 1984 году, когда я учился в одной из школ сирийского города Алеппо, в нашем классе появились семеро новеньких. Казалось странным, что в посреди учебного года в класс пришло так много новых учеников. Казалось странным и то, что эти дети ни с кем не разговаривали. Они общались только друг с другом и никогда входили в компании с другими.
Это заставило меня задуматься. Я спросил своего друга: «Кто эти дети?». Он подошел ко мне вплотную и прошептал: «Они яхуд» (название евреев по-арабски).
Я замер. Что они делают в нашей школе? Откуда они взялись?
У меня возникло желание задать еще несколько вопросов, но я должен был быть осторожен, потому что спрашивать о евреях было очень опасно (в Сирии, к сожалению, до сих пор действует это правило). Я узнал, что на самом деле они были сирийцами. Они родились в Сирии, и их предки жили в нашей стране сотни, если не тысячи лет. Я был ошеломлен, узнав об этом, но держал эту новоприобретенную информацию при себе, никогда никому об этом не рассказывая. Затем, так же неожиданно, как и появились, через месяц эти семеро детей исчезли, и никто даже не спросил почему.
Спустя 30 лет я был директором больницы, а Сирия была охвачена жестокой войной. В этой ужасающей ситуации я создал нелегальную сеть по оказанию медицинской помощи моим соотечественникам. Постепенно гуманитарная помощь стала моей второй профессией.
Когда моя подпольная деятельность была раскрыта, мне пришлось бежать из страны, но я продолжал помогать своему народу. Ко мне обратились люди из нескольких израильских НПО, которые слышали о моей работе и хотели помочь своим сирийским соседям. Я не мог поверить, что евреи предлагают помощь людям, которые были их заклятыми врагами на протяжении десятилетий. Это заставило меня пересмотреть свои ранние предрассудки, и я впервые в жизни начал сотрудничать с евреями.
Мое любопытство заставило меня вспомнить давнюю историю о семи моих одноклассниках, и я начал делиться с друзьями воспоминаниями о нашей сирийской еврейской общине. Я был удивлен, узнав, что 850 тысяч евреев были вынуждены покинуть арабские страны, и что Израиль учредил особый день в память об этом, который отмечается 30 ноября.
У меня был разговор о моих новых открытиях с моим другом из Алеппо, и он посмотрел на меня и сказал: «Ну, они ушли по собственной воле. Они даже не попрощались».
Я не перебивал его, и он продолжал: «Мой лучший друг был евреем. Он жил в квартире над нами, и мы проводили вместе каждый день. Мы играли, бегали и смеялись, а потом однажды он не пришел. Я постучал в его дверь, но он не ответил. Я хотел, чтобы он вышел и поиграл со мной, но он так и не появился. Он бросил меня и даже не попрощался».
Я почувствовал, что его голос дрожит. Несмотря на то что прошли годы, он все еще чувствовал печаль и в то же время гнев, когда к нему приходило это детское воспоминание. Сирийцам было опасно спрашивать о судьбах пропавших близких. Если же речь шла о евреях, это было опасно вдвойне.
Я рассказал ему то, что узнал: что его друг не бросил его; что его соседи должны были уехать, никому не сказав, потому что их тайно вывезли из страны, и в противном случае их арестовали бы и посадили в тюрьму, где они, вероятно, умерли бы.
То, что произошло в Сирии за последние 10 лет, заставило меня и многих моих соотечественников осознать, с каким ужасным выбором столкнулись евреи в нашей стране: чувствовать себя чужим на своей Родине; не чувствовать себя в безопасности в своем собственном доме; бояться, что в любой момент кто-то может прийти и посадить вас в тюрьму только из-за вашей религии.
За последние 10 лет шесть миллионов сирийцев были вынуждены покинуть свою страну и стать беженцами. Я один из них. Но если мы хотим когда-нибудь восстановить нашу страну и обрести стабильность на Ближнем Востоке, мы должны признать огромную несправедливость, которая произошла с сирийцами, включая тех из них, кто оставался верен закону Моисея.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда