Суккот, Симхат-Тора и советский еврейский опыт
У советского еврея-горожанина сбор урожая ассоциировался разве что со студенческими поездками на картошку
Суккот (праздник Кущей) никогда не пользовался в бывшем СССР особой популярностью.
За исключением действительно верующих и небольшой группы отказников-сионистов никто этот праздник особо не праздновал, а большинство, скорее всего, и вовсе о нем не слышали.
Ничего удивительного в этом нет. Как и другие праздники, подразумевающие паломничество в Святую землю, Суккот изначально был сельскохозяйственным праздником. Однако Песах и Шавуот несли и другую смысловую нагрузку: Песах еще в Торе стал праздником Исхода из Египта, а Шавуот в эпоху Второго Храма превратился в праздник дарования Торы. С Суккотом же ничего подобного почему-то не произошло – он как был, так и остался сельскохозяйственным праздником сбора урожая. Этот факт нашел отражение в одном из названий праздника – хаг га-асиф, равно как и в лулаве – одном из его главных атрибутов, отчетливо напоминающем фаллос – классический символ плодородия.
У советского еврея-горожанина сбор урожая ассоциировался разве что со студенческими поездками на картошку. Так что неудивительно, что идейная нагрузка праздника не находила в его душе практически никакого отклика. Кроме того, одна из главных заповедей Суккота заключается в "сидении в сукке" – специально построенном шалаше с крышей из веток, сквозь которую можно увидеть звезды. В жарком израильском климате исполнение этой заповеди легко и приятно, а вот в условиях российской осени... А кроме того, где мог построить сукку человек, живущий в советской городской квартире?
Совершенно иная ситуация сложилась вокруг праздника Симхат-Тора, последнего из праздников месяца тишрей. Как с изумлением писал раввин Йосеф Телушкин, побывавший в Москве в застойные годы: "Если спросить евреев, какой еврейский праздник самый важный, то в ответ услышишь: Песах или Йом-Кипур. Однако в 60–70-е гг. советский еврей мог бы назвать «Симхат-Тора» – праздник, который приходится на конец Суккот и отмечает завершение годового цикла чтения Торы.
В этот день в синагогах Москвы, Питера и других городов собирались тысячи евреев и сочувствующих. Некоторые из них участвовали в традиционных гакафот – семикратном обходе синагоги со свитками Торы. Однако многие даже не заходили внутрь, а просто танцевали на улице под нехитрые хасидские или русско-еврейские песни".
Иногда власти пытались разгонять "незаконные сборища" у синагог или принимали определенные меры против их участников. Однако в целом на это "безобразие" смотрели сквозь пальцы, возможно, полагая, что раз в году можно позволить евреям выпустить "национальный пар". Так что когда один из моих московских знакомых, впервые решивший принять участие в празднике, из соображений конспирации робко спросил у дежурного милиционера: "Скажите, как пройти к редакции "Советского Спорта?" (расположенной как раз напротив синагоги), страж порядка быстро оценил ситуацию и ответил: "Синагога – прямо и налево!".
Как справедливо заметил раввин Телушкин, "в соответствии с общепринятой шкалой еврейских религиозных приоритетов Симхат-Тора едва ли относится к наиважнейшим еврейским праздникам". Как и почему этот день стал главным еврейским праздником советского еврейства, я не знаю и никаких вразумительных объяснений на этот счет не видел. Однако как бы то ни было, в этом факте есть, на мой взгляд, нечто глубоко символичное.
Один из главных ритуалов празднование Симхат-Тора – возникший в XV веке обычай танцевать со свитками Торы. Если задуматься, этот обычай выглядит весьма странно. Ведь свиток Торы – не бубен и не кастаньеты, а книга, даже Книга. Которую следует разворачивать и читать, а не таскать по синагоге в закрытом виде.
И тем не менее, в этом обычае заложен глубокий смысл. Он олицетворяет, если можно так выразиться, "первичную форму" национально-религиозной идентичности – осознание человеком принадлежности к общности, создавшей определенную культуру и традицию. Ибо в нормальной, не неофитской общине человек сначала узнает, что он еврей и что у "нас" есть Тора. И только потом – "разворачивает свиток" и начинает читать и изучать.
Многие ритуалы еврейских праздников так или иначе связаны со знанием еврейских реалий (ночной марафон изучения Торы в Шавуот, "кто больше расскажет об Исходе из Египта, тому хвала" на Песах, и т.д.) Однако танец со свитками является, в первую очередь, выражением радости от принадлежности к еврейской общности. Не случайно поэтому более других усердствуют в праздничных плясках хасиды, не считающие изучение сакральных текстов своим главным приоритетом.
Для большинства советских евреев культура и религия их народа в значительной степени были "свернутым свитком". Многие из тех, кто в Симхат-Тора заполнял советские синагоги, имели весьма смутное представление об этом празднике и даже собственно о самой Торе. Подавляющее большинство не читали "Пятикнижие Моисеево" даже в синодальном переводе, а знали о библейских сюжетах в лучшем случае из Зенона Косидовского, а нередко – из Тассиля и Губельмана-Ярославского. Что же приводило их в синагогу? Видимо, та самая "первичная форма идентичности", т.е. осознание принадлежности к народу, давшему миру Маркса, Фрейда, Эйнштейна, Ландау, Ойстраха... но так же и Моисея, написавшего книгу, послужившую фундаментом мировой культуры и цивилизации. Иными словами, для них было гораздо важнее, что "у нас есть Тора", нежели то, что в этой Торе написано.
Танец со свитками Торы является одним из самых поздних обычаев, связаных с праздником Симхат-Тора. Однако именно он создал уникальную атмосферу радости не от изучения Торы, но от самого факта "обладания" ею. И эта атмосфера оказалась весьма созвучной настроениям ассимилированных советских евреев, ничего не знающих о своей культуре, но вместе с тем ощущающих радость и гордость от принадлежности к общности, эту культуру создавшей. В результате возник уникальный праздник, не имеющий аналогов в наследии других еврейских общин, и позволивший тысячам людей вновь ощутить себя евреями и "вернуться" к своему народу.
Единственное, о чем хочется пожалеть, так это о том, что для многих из тех, кто танцевал в Симхат-Тора "на горке", еврейство так и осталось "свернутым свитком". И что они так и не узнали, что гакафот с танцами праздник не ограничивается – после этого Тору разворачивают и начинают читать, как это и положено делать с серьезным текстом.
Впрочем, сделать этот шаг никогда не поздно. Тем более, что как раз в Симхат-Тора евреи начинают читать Тору с самого начала. А мелодии песен и танцев на улице Архипова до сих пор звучат у меня в ушах.
Источник: Booknik
Тонкий квадрат Шмуэля Маоза
Маоз великолепен не только в выстраивании геометрии кадра, он оглушает то тишиной, то звучанием
Фильм «Фокстрот» режиссера Шмуэля Маоза – самая обсуждаемая лента последнего времени. И не только потому, что получила спецприз жюри Венецианского кинофестиваля.
«Фокстрот» снял автор картины «Ливан» (Золотая пальмовая ветвь в той же Венеции в 2009 году), которая вызвала негодование у израильской публики, ориентированной вправо. Маоза определили в левые, ненавистники Израиля и в общем враги народа. Так и запомнили внутри страны. Снаружи же заподозрили, что Маоз — режиссер одного фильма, потому что следующего пришлось ждать восемь лет. «Фокстрот» вышел в 2017-м, сразу поехал в Венецию и получил там награду. А внутри Израиля стал очередным триггером для вечного спора о «левой» культурной элите, которую надо бы научить правильно родину любить. Министр культуры Мири Регев, даже не посмотрев фильм, заявила, что снимать кино на госсредства следует исключительно патриотическое. А все та же ориентированная вправо публика выработала не новый для русского уха аргумент: «Я этого левого режиссера смотреть не пойду». То самое «не читал, но осуждаю». Тем не менее, билеты на единственный показ «Фокстрота» в рамках Хайфского кинофестиваля в кассе закончились за две недели до сеанса.
Я не знаю, как смотрелся фильм в Венеции. Там другая публика, другой зал, для венецианской аудитории звонок в дверь оповестителей ЦАХАЛа такая же абстракция, как подъезжающий к подъезду московского дома черный воронок. Здесь этот звонок не абстрактный символ, а либо страшные воспоминания, либо постоянная тревога прямо сейчас, либо отдаленное, но не менее пугающее. Моему сыну два года, но я уже сегодня боюсь.
«Госпожа Фельдман», — им не нужно ничего говорить. Дафна (Сара Адлер) теряет сознание, оповестители делают ей укол, она засыпает на четыре часа. А ее остекленевший муж Михаэль (Лиор Ашкенази) остается с этим крушением один на один. Сплетение тонких черных квадратов на картинах, квадраты черной плитки, квадраты окон и скрип когтей собаки. Фокстрот крушения. Между мгновением до и часами после физически ощущаемая граница. Между жизнью внутри дома и уличным шумом расстояние в миллионы световых лет. Остекленение. Квадрат, замкнутое поле отчаяния, туалет, по которому мечется Михаэль, спасаясь от рыдающих родственников. Маоз великолепен не только в выстраивании геометрии кадра, он оглушает то тишиной, то звучанием. Бодрая мелодия в динамиках — Михаэль приходит в дом престарелых к матери, которая танцует фокстрот. Каждая пара в прямоугольнике окна. Рыдание сестры Дафны, громко, на разрыв, невыносимо, душно. Разговоры, голоса, хлопоты вокруг похорон и остекленевшие глаза Михаэля, который мечется по квадрату своей тоски. Не вырваться, не прорвать. И не хочет, не может пустить внутрь него никого.
Это начало, первая часть, первый акт фильма «Фокстрот». Маоз отыгрывает ее так, словно это и есть кульминация, развязка, высшая точка повествования. Он так обманет еще не раз, столкнет зрителя с укоренившимися в его сознании клише, ожиданиями, стандартами, чтобы следующим кадром — не посмеяться, нет — предложить сценарий, который жизнь разыгрывает гораздо чаще, чем наши вокруг нее фантазии. Или отчаянные мечты.
Вроде бы вот же оно — внезапная счастливая развязка, которая могла бы превратить «Фокстрот» в одноактную драму. Оповестители ошиблись, сын Дафны и Михаэля жив и где-то на краю мира (такое сообщение записывает Йонатан (Йонатан Ширай) на свой автоответчик) охраняет блокпост с позывными «Фокстрот». Блокпост, состоящий из прожектора, старого шлагбаума и полуразрушенной вышки.
«Знаешь, есть такой танец — фокстрот, там особый шаг», — говорит приятель Йонатану и принимается танцевать. Не фокстрот вовсе, а что-то комическое, нервное, смешное, обнимая винтовку, разбивая трагический квадрат, который так тщательно выписывал в первом акте режиссер. Через блокпост, затерянный in the middle of nowhere, и не ездит почти никто. Гнетущая скука, размытая дождями глина, в которую постепенно погружается трейлер, где ночует четверка солдат. Старый шлагбаум поднимется, подергиваясь в конвульсиях, — из темноты выступает верблюд и безразлично шагает мимо скучающих охранников. Иногда проезжают машины, сгущая воздух вокруг блокпоста, превращая скуку в нерв. Зритель ждет теракта. Конечно, ждет. Мы все здесь постоянно его ждем — теракта, горестной гибели милых мальчишек, танцующих посреди пустыни странный фокстрот. Но это просто машины. Напряженная пара средних лет жмурится в свете прожектора. Красавчик в пижонском костюме и его дама в вечернем туалете — предвкушение веселого вечера, просто жизнь, остановленная блокпостом, проверкой документов, разрушающим все дождем. Просто пара. И снова шагающий из темноты в темноту верблюд. И двое веселых парней с девчонками тоже могли бы забыться, просто уехать из кадра. Моаз снова обманывает зрителя. Того самого, который ждет от него политического заявления и определенности «левого» режиссера. Но для режиссера Шмуэля Маоза эта война — бессмыслица, изнурительное, тоскливое ожидание смерти с обеих сторон. А трагедия и фарс — соседние страницы одного комикса.
Поэтому главную мифологему своей ленты, объяснение причин и следствий, он представляет через мультик, комикс. Это не третий акт — это надстройка, легенда, внезапное укрупнение смысла. Выход за пределы квадрата, чтобы его проявить.
«Знаешь, есть такой танец — фокстрот, — говорит Михаэль в третьем акте. Акте, который снова все объясняет, снова обманывает и замыкает круг. — Два шага вперед, шаг в сторону, шаг назад, и снова в исходную точку. Все время возвращаешься в исходную точку». Режиссер водит зрителя по квадрату, возвращая его в исходную точку его ожиданий. И снова сталкивает его с ошибкой. В «Фокстроте» все про ошибку. Вместо символа веры — ошибка мальчишки, вместо смерти — ошибка оповестителей, вместо теракта — трагическая ошибка измученных скукой и напряжением солдат. Вместо ожидаемой романтической истории о гибели солдата — то ли расплата, то ли дурная случайность. Прозаическая, банальная смерть. Такая, с которой не поспоришь и за которую не получишь медаль. Цепь дурацких ошибок, мутных, неверных квадратов, нанизанных друг на друга. Как на картине в комнате Михаэля. Как каждый день, каждый вечер, каждый следующий час. Таких, из которых сплетается жизнь, идеальный квадрат фокстрота. И которые отменяет смерть, разрушая гармонию и оставляя пустые комнаты. В третьем акте «Фокстрота» нет ни геометрии, ни фарса, ни драмы. Остается будничная, тягучая, опустошенная жизнь.
Шмуэлю Маозу понадобилось восемь лет, чтобы снять «Фокстрот». На то, чтобы попасть в ритм его фильма, достаточно нескольких кадров. Но чтобы принять все вроде бы несложные па, внеполитические и внежанровые, ходить по квадрату их смыслов придется опять и опять.
Источник: Shakshuka.ru