Возвращаясь в Идишландию
Сразу несколько московских выставок посвящены еврейскому местечку
Образ местечка-штетла прочно ассоциируется с еврейской жизнью в Восточной Европе, когда в небольших городках проживала значительная часть ашкеназских евреев, говорящих на идише. Общинная жизнь считалась высокоорганизованной, но далеко не идеальной. Дороги были разбитыми, бедность – повсеместной, погромы, антисемитские нападения, ассимиляция опустошали штетлы. А потом пришло самое страшное – Холокост. «Жизнь, как лето, коротка. Видишь? Я не знаю языка идиш, достоянья моего предка. Да и слышал я его редко. Не учил его азы – грустно. Мой единственный язык – русский», – писал бард Александр Городницкий.
В эти дни для погружения в исчезнувший мир еврейских местечек не обязательно покидать пределы российской столицы. Сразу несколько тематических выставок открылись в Москве.
Авторами работ, представленных на экспозиции «Мир, который навсегда останется с нами» в Сколково, выступили студентки колледжа дизайна при Еврейском университете в Москве. Одна из картин, «Штетл», написанная маслом на холсте в сдержанной коричневой цветовой гамме, автора Рут Кедровской, раскрывает мозаику еврейской жизни. «Холст оживает сценами из теплого, летнего штетла, где евреи соседствовали с коренными жителями», – говорит Рут.
Оригинальные работы, выполненные из камней, рисунков и коллажей, посвящены теме Холокоста. Работая над иллюстрациями к «Дневнику Анны Франк», студентки углублялись в трагическую биографию девочки и использовали самые разные техники и стили: делали наброски кофе, тушью, углем, акварелью, пытаясь передать атмосферу и те чувства, которые испытывала Анна, ведя свой дневник.
На выставке также представлены графические проекты студенток второго курса, выполненные тушью на бумаге. Рисунки, как правило, представляют собой реплики произведений еврейских художников конца XIX – начала XX века, с обязательным дополнением собственных наработок. На материале художественных традиций прошлого девушки размышляли над еврейскими образами и судьбами. За стеклом, выставленные на специальных стеллажах, красуются фигурки евреев из бронзы, меди, камня, серебра, дерева и из иных, дорогих и простых, подручных материалов: «Заколдованный портной», «Талмудисты (менора)», «В Цфате», «Антиквар», «Сойфер» и многие другие. Писатель Шолом-Алейхем вдохновил студенток на самовыражение, к его рассказам они создали множество превосходных иллюстраций карандашом.
Названий многих профессий, распространенных в штетлах, уже не встретишь в нашей привычной речи («милкхикер хойз» – дом молочника, «шоймер хойз» – дом сторожа, «тышлер хойз» – дом/мастерская столяра), но раньше все они честно трудились, посвящая себя выбранному ремеслу. Каждый предмет экспозиции содержит частицу души, тепло рук и энергетику своего создателя, сохраняя для будущих поколений элементы исчезнувшего «идишкайта» – культуры восточноевропейского еврейства.
«А зачем нам смотреть на эти картинки, если мы сами жили в местечке?» – удивленно спросила мама, узнав, что я собираюсь на выставку Марка Шагала. «Мы-то жили и всё понимаем, но моя задача – рассказать об этом другим, тем, кто ни разу не был в штетле, чтобы передать им весь колорит и всю подлинную атмосферу уничтоженной «империи», – ответила я.
Мысленно переносишься на крыши
стареньких домиков родного для Марка
Шагала Витебска. Фото агентства «Москва»
Итак, еще одна выставка, посвященная теме местечек, – «В ожидании чуда», созданная по книге Марка Шагала «Моя жизнь». 28 мая она открылась в Еврейском музее и центре толерантности. Кураторы Ира Дворецкая и Мария Гадас не пытались заявить нечто, ранее неизвестное о художнике, а использовали новый способ говорить о живописце, картины которого стали здесь дополнением к тексту.
На вернисаже отражены наиболее важные моменты биографии Шагала: от родительского дома в Витебске до его переезда в столицу Франции (до парижской мастерской). Семь разделов, названных цитатами из книги, знакомят с героями художника и его любимыми сюжетами. В музее представлены не только картины из частных коллекций, но и интерактивные инсталляции, которые можно трогать, играть с ними. Тут мысленно переносишься на крыши стареньких домиков родного для мастера Витебска, одновременно «грустного и веселого», ненадолго останавливаешься в рыбной лавке отца художника, бродишь по старым дворам и улицам, встречаясь с многочисленными домашними животными, которых на полотнах маэстро огромное разнообразие, слышишь из динамиков настоящее мычанье коров, играешь в театр теней. Упитанные коровы Шагала – идеальный символ жизни, силы и плодородия, они летают над Парижем и пасутся под Витебском, соединенные идеей торжества жизни.
«Корыто – первое, что увидели мои глаза», – пишет Марк Шагал в романе «Моя жизнь». И вот под нежную колыбельную на идише раскачивается то самое корыто-люлька, из которого вылетает диковинный косяк рыб.
Особое место на вернисаже отведено Белле – красавице с грустным взглядом, жене и музе творца. Стоит отметить и многоцветный раздел, посвященный Франции, подарившей одаренному выходцу из местечка мировую известность. Пролезая через волшебную дверь в старом шкафу, попадаем в шумный, богемный парижский мир с кафе, театром и цирком. Здесь немало реквизита, от костюмов до жонглерных мечей, масок, которые можно взять, примерить, приложить к себе, чем активно пользовались гости выставки.
Наследие Шагала дополнили самобытные произведения Натана Альтмана и Григория Ингера. Их детство тоже прошло в местечках. В душу запал карандашный рисунок Альтмана «Сирота Шмулик», на котором выведен озорной, большеглазый мальчик. Эта работа 1948 года была создана в качестве иллюстрации к книге Шолом-Алейхема «С ярмарки».
C 4 по 18 июня Altmans Gallery совместно с Московским центром современного иудаизма, при поддержке Российского еврейского конгресса проводит выставку «У каждого есть свое имя и место». Ее открыл Александр Лысковой – главный раввин движения прогрессивного иудаизма России. Проект представлен серией графических и акварельных работ самого Лыскового, а также произведениями художников-модернистов ХХ века – Марка Шагала, Фернана Леже, Жоржа Брака.
Один из моих любимых мастеров, изумительно пишущий местечко и его обитателей, маститый художник Герман Гольд, живет сегодня в Израиле. Уже с конца 1950-х годов он начинает создавать еврейский цикл своих работ, пополняющийся вот уже более полувека, и берется за самые разные сюжеты – от испепеленных в годы Холокоста штетлов до теплого света ханукальных свечей, от портретов мудрецов Торы – до библейских образов. Национальное в творчестве Гольда тесно переплетается с личным. У него невероятно «говорящие» картины, глядя на них, глубоко чувствуешь и боль, и радость, и скорбь, и ликование, и щемящую тоску всего еврейского народа. Среди них: «Мальчик Мотл», «Ша!», «Мгновение счастья», «Синагога Сатанова», «Хедер», «Мотл с козленком» и многие другие.
Для того чтобы этот обзор не был односторонним, следует добавить, что помимо выставок, посвященных истории ашкеназского еврейства, в «Объединении горских евреев» в Сокольниках можно увидеть причудливые картины, выполненные маслом на холсте, в серии «Горские евреи». Их написал не так давно покинувший этот мир Рами Меир. В его работах, всегда доступных на сайте живописца, легко проследить, где и как прежде жили иудеи Кавказа (джууро). Среди его сочных, добрых, красочных, в чем-то наивных изображений, глубоко насыщенных южным солнцем, светом и цветом, есть и такие: «Высокогорное еврейское село Гамсутль», «Старая синагога в горах Кавказа», «Горско-еврейские земледельцы», «Кавказский раввин», «Свадьба в Губе», «Губинские ковровщицы», «Дух Красной Слободы» и другие.
Писатель Давид Маркиш однажды во время интервью сказал мне: «Восточноевропейские евреи, рассеянные по всему миру, вышли из черты оседлости, как русская литература – из гоголевской «Шинели». Черту оседлости провела в свое время императрица Екатерина II, и на очерченных ею территориях возникла Идишландия – удивительное по социально-политическому, по национальному составу образование».
Давид Леви — первопроходец поколения политиков-мизрахов
Леви был человеком с острым политическим чутьем и подлинным представителем периферии
Этот представительный господин с тщательно уложенными волосами и бархатным баритоном, скончавшийся в воскресенье в возрасте 86 лет, более трех десятилетий был одной из наиболее ярких фигур на израильской политической сцене.
С 1969 года, когда он впервые вошел в Кнессет как член партии «Гахаль», до 2006 года, когда он окончательно покинул его, будучи членом «Ликуда», Леви занимал множество высоких министерских постов, включая министра иностранных дел и заместителя премьер-министра.
Он считал себя кандидатом на пост премьер-министра и трижды баллотировался на пост лидера партии «Херут» и ее преемника «Ликуд», но дважды потерпел поражение от Ицхака Шамира и один раз от Биньямина Нетаньяху.
Леви, репатриировавшийся в Израиль из Марокко в 1957 году в возрасте 19 лет и поселившийся со своей семьей в Бейт-Шеане, где он обосновался навсегда и вырастил со своей женой Рахелью 12 детей, — продемонстрировал образец пути «из грязи в князи» с израильской спецификой.
Все иммигранты могут оценить трудность и впечатляющий характер следующего подвига: прожив в Израиле 12 лет, не имея даже аттестата о среднем образовании, он стал депутатом Кнессета. Через два десятилетия после алии, в 1977 году, он сыграл важную роль в создании альянса между избирателями североафриканского и ближневосточного происхождения и партией «Херут», который переформатировал израильскую политику на протяжении многих поколений.
Именно Леви, строительный рабочий и профсоюзный активист, вошел в союз с Менахемом Бегином, возглавлявшим «Херут» на выборах 1977 года, и помог разрушить удушающий контроль «Аводы» над израильской политикой. Леви открыл дверь для мизрахов, многие из которых были возмущены отношением к ним со стороны ашкеназской элиты, чтобы проголосовать за очень ашкеназского Бегина, что было не так уж и сложно.
Бегин вознаградил Леви, назначив его министром абсорбции, а два года спустя — министром жилищного строительства. Там он оставил свой след как строительством доступного жилья в городах развития, так и стимулированием молодых пар к переезду в поселения Иудеи и Самарии.
Но больше всего на свете Леви запомнится как министр жилищного строительства, министр иностранных дел и основатель отколовшейся от «Ликуда» партии «Гешер»: он дал политический голос мизрахам, которые до его появления на политической сцене чувствовали себя дискриминированными и в значительной степени бесправными.
Он действительно пробил стеклянный потолок для мизрахов в политике, при этом никогда не забывая и очень гордясь тем, откуда он родом. Леви стал ярким представителем того, что стало известно как «Второй Израиль», и стал первопроходцем для целого поколения политиков-мизрахов, которые последовали за ним, таких как Моше Кацав и Меир Шитрит.
Бывший президент Реувен Ривлин, соратник Леви по «Ликуду», в воскресенье в газете «Едиот Ахаронот» написал хвалебные слова в его адрес, отметив, что покойный «заставил сотни тысяч мизрахов почувствовать, что они являются частью системы и что их судьбы переплетены с судьбами этой системы». Именно Леви, пишет Ривлин, открыл двери для министров-мизрахов за пределами того, что долгое время считалось их территорией: в министерстве полиции и ныне несуществующем министерстве почты.
В большинстве своем умеренный и прагматичный политик, Леви был также известен политикой балансирования на грани войны — оттачивая угрозу покинуть правительство и даже партию до почти художественной формы.
В течение долгих лет своей политической деятельности Леви чувствовал, что на него смотрят свысока из-за его марокканского происхождения. Это чувство подпитывалось «шутками о Давиде Леви», которые выставляли его глупцом, не знающим себе равных. Он также не говорил по-английски, за что его часто высмеивали. Однако, помимо иврита, он владел французским и марокканским диалектом арабского.
В то же время Леви не стеснялся использовать свою этническую принадлежность для привлечения избирателей и разыгрывал «этническую карту», когда чувствовал себя оскорбленным, что случалось не раз за его долгую карьеру.
Леви был человеком с острым политическим чутьем и подлинным представителем периферии. То, что его смерть вызвала шквал похвал как от правых, так и от левых, как от политических союзников, так и от врагов, свидетельствует о том, что его считали трудолюбивым политиком и патриотом, предоставившим право голоса тем, кто в большинстве своем не имел его до его прихода к политической известности.
Jerusalem Post, перевод Якова Скворцова