Уже больше полугода, как от нас ушел Борис Юрьевич Юхананов, театральный режиссер и педагог, теоретик искусства и мыслитель. Последние 12 лет он был художественным руководителем старейшего московского театра им. Станиславского, бережно преобразованного в Электротеатр «Станиславский». Бережно — потому что Юхананов не рушил раздираемый тогда противоречиями храм культуры на Тверской, а воссоздал его заново, умудрившись наладить здесь добрые отношения с разными поколениями актеров, приведя новых, отреставрировав старое здание, в котором и спрессовались приведенные сюда миры Юхананова — от его первых перестроечных экспериментов «Театр-театр» и «Параллельного кино» до Мастерской индивидуальной режиссуры, уникальной тогда работы на профессиональной сцене с «даунятами» и ЛабораТории — экспериментальной мастерской по изучению священных текстов через театральное прочтение. Сам при этом отшучивался про шесть поколений раввинов среди своих предков.
Но уже тогда, со сценической точки отсчета, он сумел заглянуть в бесконечность, успел разгадать – развидеть через свои постановки, сквозь свою авторскую концепцию «новопроцессуальности», через «Интегральное исчисление» — нечто большее, чем земное притяжение. И теперь, окончательно выйдя из нашей системы координат, надо полагать, продолжает свой путь весьма успешно.
Мало кто знает, что миры Юхананова начали разворачиваться еще в 70-х годах в Воронеже, куда он, московский мальчик из дипломатической семьи, приехал поступать на театральный факультет Института искусств. И здесь, в Воронеже, его образ с любовью хранится в воспоминаниях его преподавателей, однокурсников, близких друзей. Корреспондент STMEGI поговорил с ними об этом малоизвестном периоде в жизни Бориса Юхананова.
Евгений Слепых, заслуженный артист России, театральный педагог, декан театрального факультета Воронежского государственного Института искусств (1972 – 2015)
- Борис отличался особо высоким интеллектом — и сразу этим выделялся на курсе. Но при всем своем интеллекте — и даже в своем роде аристократизме — он был предельно доброжелательным человеком, никогда не смотрел ни на кого свысока. В общении с любым собеседником у него были удивительная, почти детская искренность, доброе соучастие, и такое сочетание, — пожалуй, главная его черта. И еще один его парадокс: он был абсолютно внутренне свободным, свободомыслящим человеком, но при этом его нельзя было назвать «антисоветчиком», или диссидентом.
Его отличала особенная любовь к книгам. В его студенческой комнате всегда было много книг. Как-то выпросил у меня рукопись Осипа Мандельштама. Вообще Мандельштам — отдельная глава его студенческой жизни в Воронеже. Стал дружить с Натальей Штемпель, подругой Мандельштамов, которая еще до войны спрятала знаменитые «Воронежские тетради» поэта и перед самой оккупацией Воронежа, когда Мандельштама уже не было в живых, вынесла их с собою из горящего города. И я до сих пор очень жалею, что не присоединился тогда к одному из его посещений 70-летней Натальи Евгеньевны. А Борис хаживал к ней часто. Но самым близким его другом тогда, по моим наблюдениям, был Леша Горбунов. С Алексеем Борис дружил, как ни с кем другим. Хотя тот не был нашим студентом, учился где-то в техническом вузе.
Алексей Горбунов, директор воронежской галереи современного искусства Х.Л.А.М.
- Все биографы и журналисты начинают отсчёт художнической деятельности Бориса Юхананова с его обучения во ГИТИСе, иногда вскользь упоминая непонятную для них, как будто, очередную его выходку — актёрский факультет в Воронеже. И это их упущение.
Я познакомился с Борисом Юханановым в 1978-м, за год до его отъезда в Москву. Впечатление от общения было ошеломляющим. А ведь до этого я был знаком и с художниками, и с людьми, писавшими стихи. Но в этот раз я впервые встретил Поэта. Это обстоятельство стало мощным стимулом для жизни: я обнаружил, что поэты — в самом широком смысле — существуют. Кроме того, я узнал человека, который как будто всегда находится в состоянии счастья. Безо всяких веществ.
Как-то летом мой приятель Славик предложил мне съездить в посёлок Масловка под Воронежем к поэту Мише Болгову. В маленькой комнатке частного домика четыре человека читали друг другу свои стихи, общались, а Миша на схемах излагал свою теорию компоэзии. Здесь часто бывал и двадцатилетний Боря Юхананов, с которым в тот день я и познакомился. Его называли Юх. С чёрными вьющимися волосами, Юх был полон жизнерадостного неистовства, открытости, интереса к другому. Он спросил меня, что именно я пишу. Я ответил: «Письма». Мы с ним как-то сразу сошлись и подружились. После болговской «лекции» об устройстве всех типов сонетов Борис до утра рассказывал о мистическом происшествии, случившемся с ним летом в Коктебеле.
Потом мы встречались с Юханановым и в Масловке, но больше — в помещении учебного театра Воронежского института искусств, где Боря жил. Рассказывал о крысах, шныряющих по ночам мимо матраса на полу учебного зала, где он спал.
Однажды мы вдвоем шли по ночному Воронежу и говорили, говорили. Услышав шум гигантских тополей, Борис заметил: «Как будто мы присутствуем при разговоре глухонемых». Иногда он демонстрировал свою «фоническую» поэзию: выразительное и содержательное чтение разной продолжительности букв. Как-то, когда прохожие несколько раз спросили, который час, Боря тут же сочинил, как он будет постоянно сидеть в городском сквере и отвечать всем, который час, то есть работать человеком-часами. В нем самом и вокруг всегда образовывался театр. В те далекие 70-е годы Юхананов уже был уникальным, совершенно отдельным художником. В Москве его узнали поздно – только в 1985-м году.
В Воронеже Борис написал роман «Чёрт-те что». Этот так и неизданный роман был не потоком сознания, но новой формой фиксации времени, где Борис хотел ухватить то, что говорит человек и то, что на самом деле в нем происходит. Впоследствии мне стало ясно, что эта поэтическая скоропись была предтечей того медленного видео из его проекта «Параллельное кино», которым Юхананов стал заниматься в Москве спустя девять лет. Только уже не шариковой ручкой, а при помощи видеокамеры. Теперь очевидно, что и роман «Чёрт-те что» и вся жизнь Юхананова в Воронеже были предтечей многого другого в его жизни и творчестве. Например, Борис по праву считал себя создателем, как он выражался, сатанинского телевидения («За стеклом», «Дом», Дом-2», «Камеди клаб» и проч.). Но телевидение было ему неинтересно, он предоставил заниматься им другим людям, своим ученикам, ставшими вскоре миллионерами.
В начале июля 1979 года с воронежского перрона я проводил его в Москву. С ним был и композитор Миша Цайгер, впоследствии эмигрировавший. Юхананов потом приедет в Воронеж в 1985 году на их совместную оперу «Колобок» в воронежском Оперном театре. А Наталья Евгеньевна Штемпель будет меня спрашивать про молодого человека с длинными вьющимися волосами и тепло о нём вспоминать.
В сентябре 1979 года Борис и я, оказавшись в Ленинграде, проводили время вместе: встречались с Александром Кушнером, ходили на неделю Иоселиани, в Музей Пушкина, многое что обсудили.
Когда Юхананов по распределению работал год в Брянском драматическом театре, мы много переписывались. 11 апреля 1980 Борис приехал ко мне в Воронеж на свадьбу. Есть фотография, где он темпераментно танцует. Тётя Зоя там же зашивала Боре порвавшиеся во время танца брюки его дорогого велюрового костюма. На второй день мы всей компанией поехали в Донецк Ростовской области, где жили мои родители. Там свадьба продолжилась. Мама и Борис, общаясь, прониклись взаимным расположением, и она попросила Бориса побыть в этот день «тамадой». Там же Борис познакомился с одним директором угольной шахты и договорился о спуске в лаву.
Потом он год служил в армии, где написал превосходный роман «Моментальные записки сентиментального солдатика» (Бертельманн Медиа Москау, М., 2015 г.). Впоследствии Борис подчёркивал, что эти семь лет отсутствия в Москве изменили его кардинально. Он вернулся в Москву в 1981 году другим человеком.
Он как-то сказал: «Если интересоваться собой, ничего не успеешь сделать».
С 1990 года стал ставить «Вишнёвый сад» на самых невероятных площадках Москвы и создавал, ощущал этот сад как территорию счастья. В марте 1991 года, глубокой ночью я сидел в огромной экс-мастерской бывшего фотографа Алиева, в доме около Курского вокзала. Здесь шла репетиция «Вишневого сада». Актёры ходили и играли в вишнёвых шапочках. Вдруг в помещение вошли с иголочки одетые молодые люди – представители очень крупного тогда банка. Не помню цели их появления. На стенах была размашистая графика Юхананова. В памяти осталось воспоминание о завиральной сумме, необходимой Борису на надувные облака, и согласие банкиров в белых рубашках ее ассигновать. Он завораживал людей, и они его любили. В конце 90-х Борис говорил: «Шёл восьмой девятый год нашего удаления от мира. Мы настолько долго были в Саду, что реальность казалась очень далёкой, иногда возникало подозрение, что она недосягаема, что мы никогда в неё не вернёмся».
В 2017 году я предложил Борису на 10-летие галереи Х.Л.А.М. провести Юханановфест. В январе 2018 г. мы осуществили в галерее этот большой проект: встречи воронежской публики с Юханановым, презентация им новых фильмов и книг, уникальные фотографии. И главное – ежедневные кинопоказы в течении 30 дней фильмов, спектаклей и репетиций режиссёра с 1986 по 2017 годы. Прочесть те сногсшибательные рассказы Бориса на воронежских встречах Юханановфеста в галерее Х.Л.А.М. — о его детстве во Вьетнаме и Китае, о московском хипповском периоде, воронежских приключениях, ленинградской бурном периоде в 80-е, а также обсуждения кинопоказов в галерее — теперь можно на сайте Электротеатра и в его архиве.
В интервью Бориса 2017 года, где он говорил об окружившем нас сумраке, таком, что непонятно - предрассветный он или, скорее, предвечерний, он, Юхананов, чувствует себя устойчиво, потому что обладает «автономным питанием» и всем этого желает. И, мол, название театра Станиславского — «Электротеатр» возникло и в этом смысле тоже.
В 2020 году на своём стенде международной ярмарки современного искусства Cosmoscow галерея Х.Л.А.М.в трёх цветных чемоданах представляла серию графики «Катабасис» Юхананова.
В начале 2022 года в галерее была запланирована выставка графики и стихов «Московский дневник.1987-1993-1998» Бориса Юхананова. Выставка была отложена и не состоялась.
В декабре 2024-го я написал ему об одном услышанном диалоге. Человек спрашивает другого о третьем: «Привет! Чем он занят?» – «Да ничем! Он играет с самим собой». И я спросил: «Борь, а можно эти слова отнести к тебе и сказать, что ты вот уже больше полувека просто играешь с самим собой?» И Борис ответил: «Именно!...».
Весной 2025 года я вспомнил его «Вишнёвый сад» и всего последующего Юхананова и написал ему: «А можно ли сказать, что твоя «территория счастья» продолжает оставаться «неуничтожимой», как ты всегда раньше говорил?» И Боря мне быстро ответил: «Сказать - можно…» Он всегда был точен в словах и в их оттенках.
Когда Бориса не стало, я увидел в сети кратчайший ролик, думаю, что его сняли в самое последнее время. Крупным планом Борис Юхананов медленно и с каким-то тёплым чувством обращается к нам: «Я как опытный путешественник по времени с обратным отсчётом - хочу поделиться с тобой своим секретом: БУДЬ счастлив! Обнимаю»
Надежда (Настя) Леонова, актриса Воронежского областного театра драмы им.Кольцова Заслуженная артистка России
- Боря приехал поступать в Воронежский институт искусств из Москвы. И когда я увидела его впервые, то поняла, что он от всех нас невероятно отличался. Он был странным. Но не чудаковатым – а космически другим. Даже эти его длинные жесткие волосы мы в шутку называли антеннами. И они действительно, словно локаторы, выводили его в «иные миры». Но при всей своей такой особенности он не отталкивал, а был для нас очень близким. Он был активно заинтересован в каждом, и если при знакомстве в нем что-то откликалось, то он принимал искреннее участие в человеке - с живым исследовательским интересом и полной самоотдачей. В каждом Боря старался почерпнуть для себя что-то новое и вообще - всегда был в состоянии поиска, постижения, изучения.
Помню, на втором курсе мне дали отрывок из Достоевского с ролью Неточки Незвановой, и Боря был удивлен, пытался проанализировать, почему роль мне удается. Ведь, если уж честно, у него самого не было актерского дара. Он был режиссер, философ, исследователь – но не актер. А как можно объяснить, проанализировать актерское ремесло? Да, есть схемы, методики, которым мы подчиняемся, есть система Станиславского, но по большему счету, сцена – это магия, и достоверно определить, что там и почему происходит, невозможно. А Боря пытался, ему было важно «извлечь» из нас какую-то тайну. В этом порывистом, почти детском исследовании – одна из граней его личности.
Он сам выходец из столичного советского истеблишмента. Отец был известным журналистом-международником, держал сына в строгости. Мы, однокурсники, это видели, когда Юрий Асафович приезжал к сыну в Воронеж. Дисциплина в семье, как мы понимали, была жесткая. Но при этом сам Боря казался абсолютно не защищенным, в своем роде социально не подготовленным к этой жизни. Он забавно не менял носки. Если на одном появлялась дырка, то новый носок просто надевал сверху – и уже было видно, сколько у него там носок на одну ногу надето. Быт для него был чем-то из сферы непонятного и непознанного. Хотя по большему счету он оставался отдельной «столичной штучкой» и никак не «монтировался» в курс, в учебную программу. Однажды он надел на лекции какие-то совсем уж обтягивающие, «в облипочку» брюки. Это было неудачно. И мы решили в шутку написать эпиграмму. Я приписала в ней свои последние строчки:
«Я советую вам, Боря,
Не носить штанов сих боле» -
И передала записочку ему на лекции.
Он прочел, повернулся ко мне и сказал: «Насть, это ж бездарно! По сути – бездарно».
Но он не был нами не оценен. Да, мы над ним посмеивались, потому что он не вписывался в общепринятые рамки, был немного забавен и нелеп. Но он был живым, настоящим, и не держал дистанции с другими. Все это было для нас бесценным.
А потом Боря меня выдал замуж. И так, с легкой Бориной руки, я вышла замуж за его друга тогда начинающего воронежского художника Виктора Мануковского. Когда у нас родился сын, то впервые заговорил именно с Борей. Юхананов пришел к нам в комнату, наклонился над свертком – и они там полчаса о чем-то увлеченно ворковали на своем языке. То, чем он владел в жизни и в театральном искусстве, я владеть не умела. Отдельная, прямая, закороченная связь с Небесами – суть этих его «владений». Уже тогда в 20 лет он сумел что-то разгадать в этой жизни.
В 1975-м году он подарил мне самиздатское издание своих стихов. Возможно, они теперь и остаются только в этом единственном экземпляре, но здесь как раз ярко представлен его способ постижения мира:
Итак, 1975 год, и Боре 18 лет:
«Я вижу твое лицо, папа,
то в небе, то у самой земли,
А бабушка с дедушкой – в саду.
Они - старикашки.
А мама в лодке качается.
Я ползу по дороге от моря до села
И никак не могу подняться,
Чтобы посмотреть тебе прямо в глаза».
«В овальном зеркале лица - глаза
И маской рот
Но в зеркалах обычно все наоборот,
И отражаясь в голубых глазах судьбы,
Не забывай, что там – не ты».
«Окно забито
Черной ночью»
«А помните музыку настоящую
В маленьком зале вашей души?»
Фото: Виктор Мануковский, Алексей Горбунов
