С ним обращались, как с запасным колесом автомобиля: считали необходимым, но держали позади.
Это написал мастер короткой фразы, чьи перлы печатал знаменитый сатирический журнал. О ком он это? О безымянном знакомом или о себе?
«Под чем мне подписываться? Под двумя строчками?! Совершенно невозможно»! — сетовал у Ильфа и Петрова в «12-и стульях» остряк по профессии Авессалом Изнуренков. Его прообразом и послужил автор высказывания, поставленного в качестве эпиграфа.
Речь — об Эмиле Кротком.
Вообще то его звали Эммануил Яковлевич Герман. Отец Эммануила Яковлевича был известным в Одесской губернии адвокатом. 26 декабря 1892 года этот почтенный, важный господин от счастья себя не помнил — у него родился сын! Сын!
Детство мальчика прошло в Каменце-Подольском. Ребёнок обладал отменной памятью, много читал и легко пересказывал прочитанное. Имелась ещё одна любопытная черта. Если юный Герман встречался с несправедливостью, подлостью, если кого-то обижали на его глазах, он не лез немедленно в драку, но на ходу сочинял такие пару строчек про обидчика, что последний предпочёл бы получить «оскорбление действием», а не дразнилку, которую потом распевали все на улице.
Когда маме Эммануила приходилось выслушивать жалобы родителей, чьи чада пали жертвами мальчишеского остроумия, та широко распахивала глаза и с недоумением произносила:
— Вы что-то путаете! Мой Эмик такой кроткий!
Так и родился псевдоним — Эмиль Кроткий. Им подписывались фельетоны, сатирические рассказы и стихи, бичевавшие всяческие недостатки. Лирику Эммануил Яковлевич издавал под своей настоящей фамилией:
На монументе — накрест меч и лира,
Над невской ширью — стройный ряд дворцов.
И за стеной — властитель полу-мира,
Игрушка нервных женщин и льстецов.
Первая публикация была сатирической и появилась в одесском журнале «Крокодил» в 1911 году. Автору едва сравнялось 19 лет.
Материалы Эмиля заметил сам Горький, и пригласил молодого журналиста в столицу Империи. Эммануил Яковлевич печатается в горьковской «Новой Жизни» и у смешившего всю читавшую Россию Аверченко, в его «Сатириконе».
— Да какой же он кроткий! — говаривал, посмеиваясь, «буревестник революции», просматривая очередные перлы сатиры от Эмиля— Ещё какой зубастый!
«Лифтер был настойчив, но и лифт умел постоять за себя.
Человек с постоянным адресом: его хата всегда с краю.
Будь прост, но не слишком! Простейшее - амеба»!
За бурные двадцатые, пока шла гражданская война и строилось государство Советов, Кроткий успел поработать в Харькове, пожил в качестве корреспондента в Европе и, наконец, осел в Москве.
Непоседливый сатирик освоил краткие формы общения не только с читателем, но и с советским чиновничьим аппаратом. Эмиль за словом в карман не лез и язык за зубами не держал:
На собачьей выставке висели рядом плакаты: «Собака--друг человека!» и «Остерегайтесь собак»!
Даже выступая на собрании первым, он присоединялся к предыдущему оратору.
И большие мерзавцы были когда-то маленькими.
Такие строки своего постоянного автора публиковал пользовавшийся огромной популярностью и авторитетом столичный литературно-художественный иллюстрированный сатирический журнал «Крокодил».
Как-то рядом с его стихами на редакционной стенгазете появилась кривая карандашная надпись: «Мели, Эмиля, Твоя нидиля»!
Газету испортила писательница и журналист Вера Инбер, решившая таким образом свести с Кротким давние счёты по поводу язвительной эпиграммы. Эмиль видел, как она работала карандашом, но ничего не сказал и вслед за мстительной женщиной отправился на совещание. Когда заседание закончилось, писатели вышли в коридор и раздался их дружный смех. На газетном листе появился ответ Кроткого:
«Типично дамская манера —
И не умно, и не остро,
Сие писала Инбер Вера,
Из Чайки выдернув перо»!
(Было широко известно, что у гражданки Инбер сложились весьма близкие отношения с номенклатурным работником по фамилии Чайка).
Острота высказываний, бивших новоявленных бюрократов не в бровь, а в глаз, наплодила Кроткому множество недругов. В начале 30-ых кто-то из них отправил донос в ОГПУ — дескать небезызвестный Кроткий не только протаскивает в советскую прессу злобные нападки на ответственных товарищей, но и пускает в «несознательную часть народа» контрреволюционные анекдоты!
И «Крокодил» не посмел оскалить свои зубы в защиту создававшего ему славу пера.
Эмиля каким-то образом пристегнули к делу Эрдмана и Масса, сценаристов «Весёлых ребят». В итоге – 3 года ссылки в городок Алтайского края Камень-на-Оби, поражение в правах и запрет на проживание в Ленинграде и Москве.
И во внезапной ссылке он продолжал шутить – трудился в местной прессе и писал друзьям:
«Мне инкриминировали написание антисоветской басни. Что ж, впервые в жизни я получил сразу и гонорар, и авторские за чьё-то чужое произведение. Время идёт, и я напоминаю себе, что выходные дни тоже засчитываются в срок жизни».
После ссылки жил в Можайске. Встретившись с «однодельцем» Николаем Эрдманом, тоже возвратившимся из мест не столь отдаленных, обнял его, лукаво усмехнувшись, произнёс:
– Хорошо посидели!
Во время войны был эвакуирован в Астрахань и там до 1944 года вносил посильный вклад в борьбу с фашистами, редактировал сатирический отдел «Прямой наводкой» в областной газете.
После войны Эммануилу Яковлевичу разрешили вернуться в Москву, и он вновь стал постоянным автором «Крокодила». Многие веселившие людей подписи под карикатурами Бориса Ефимова придумал именно сатирик Кроткий.
Он и в пожилом возрасте не потерял былой хватки в искусстве отвечать словесным отточенным выпадом на всякий вызов.
– Как вам удаётся выдумывать там много прекрасных острот? – выпытывала любознательная молодёжь.
– Ну, надо внимательно смотреть на жизнь…
– Так мы смотрим!
– Смотрят все, а видят лишь некоторые. А потом я тренируюсь на себе…
Тут Эммануил Яковлевич доставал блокнотик и зачитывал:
«От волос у меня осталась только расческа. Впрочем, лысина – лучшее средство от седины. Вижу очень плохо. Одним глазом ничего не вижу, другим вижу пустяки. Сплю в очках, чтобы лучше видеть сны. Ростом, пожалуй, рискнул бы соперничать только с Наполеоном, да и то с уверенностью, что проиграю. Зубы держу в стакане с водой, но они всё равно не растут»…
Он пришёл в этот мир зимой и покинул его в зимнюю пору, 10 февраля 1963 года.
Кроткий жил тогда в коммуналке в Дегтярном переулке.
«В коммунальной квартире просыпаются не от шума, а от внезапно наступившей тишины»!
Комната его была маленькой и напоминала собой пенал. Эмиль лежал на кровати маленький и беспомощный, но, как всегда, приветливый и улыбающийся. К нему то и дело заглядывали соседи, души не чаявшие в Эмманулие Яковлевиче за его покладистость, незлобливость и умение улаживать всяческие споры. Ходили по коридору на цыпочках. Соседи были готовы помочь во всём – но что они могли? У Кроткого очень болело сердце, а врач запаздывал.
Наконец скорая увезла поэта и сатирика в больницу.
Завывашая сирена, казалось, повторяет одну и ту же фразу кроткого насмешника:
«И шутники умирают всерьёз»!
P.S.
Эмиль Кроткий был близко знаком со многими литераторами, дружил с Сергеем Есениным и с Корнеем Чуковским.
Когда началась борьба с «чуковщиной» в литературе, и хотели запретить сказку «Крокоди», он был одним из немногих, кто выступил в защиту автора «Айболита» и «Бибигона» в дерзновенных стихах:
Ходила крокодила,
Пока не угодила
В опасные места
Газетного листа.
В критическом отделе
Зверюгу разглядели
И бросили вопрос:
— Что смотрит Наркомпрос?
На похоронах Кроткого собравшихся поразил огромный венок, на ленте которого было написано: «Незабвенному Эмилю Яковлевичу от всех соседей по квартире».
