Когда древнееврейский язык перестал использоваться в повседневной жизни (примерно III в. до н.э.), значения многих специфических терминов кануло в Лету. Особенно это касалось названий живых существ, которые не занимали центрального места в религиозных текстах. Наименования рыб, за редким исключением, стали жертвами этого лингвистического процесса.
В течение почти 1700 лет это не вызывало беспокойства: еврейские общины просто перенимали названия рыб, используемые их нееврейскими соседями на арабском, немецком или других местных языках. С возрождением иврита утрата названий рыб стала проблемой, пишет Haaretz.
Рыболовство имеет глубокие корни в земле Израиля. Археологи обнаружили доисторическую стоянку на берегу озера, где рыбу ловили более 10 000 лет. Возможно, рыбалка с помощью сети была изобретена в доисторические на берегах реки Иордан.
В Библии содержится множество упоминаний о рыболовстве и рыбаках, например, в Исаии 19:8: «Отчаются тогда египетские рыбаки: все, кто забрасывал в Нил крючок, заплачут, кто тянул по воде сеть, зарыдают». Несмотря на отсутствие моря или озера, в Иерусалиме, вероятно, существовал рыбный рынок, куда привозили рыбу из Средиземного и Галилейского морей, о чем свидетельствуют упоминания о «Рыбных воротах» в нескольких библейских текстах.
Конечно, во времена Второго Храма еврейские рыбаки вели активный промысел в Галилейском море, о чем можно судить по талмудическим предписаниям, касающимся прав галилейских рыбаков на лов (какое колено где может ловить), а также допустимых методов и оборудования для ловли. Согласно Новому Завету, даже первые ученики Иисуса были галилейскими рыбаками, которые бросили свои сети, чтобы последовать за ним.
Несмотря на столь давние отношения с морем, конкретные названия рыб редко встречаются в древнееврейских источниках. Библейские упоминания о рыбах обычно служат метафорическим целям (например, людей сравнивают с рыбами, попавшими в божественные сети).
В этих метафорах использовалась профессиональная рыболовная терминология: херем (невод), махморет (закидная сеть), хака (рыболовный крючок), мецода (приманка), решет (сеть) и цильцаль (гарпун) — лексика, которая наверняка была понятна широкой публике.
Проблема отсутствия ихтиологической терминологии остро встала в XIX веке с развитием Гаскалы (еврейского просвещения), когда на иврите появляется светская терминология. Когда в 1876 году Израиль Зеэв Шперлинг перевел роман Жюля Верна «20 000 лье под водой», он с трудом подобрал ивритские термины для различных морских существ, описанных фантастом.
Огромного осьминога, напавшего на подводную лодку «Наутилус», Шперлинг смог назвать лишь «гигантской улиткой», потому что в иврите просто не было слова для обозначения осьминога.
Этот лексический пробел сохранялся в течение нескольких десятилетий. В 1892 году Элиэзер Бен-Иегуда, отец современного иврита, предложил названия для нескольких распространенных промысловых рыб, назвав сельдь «хилек» или «салтанит», сардину — «сардаль», атлантическую пеламиду — «пальмуд», но эти названия не прижились.
Однако по мере быстрого роста ивритоязычной общины в Палестине в начале XX века названия рыбы возникали сами собой. Часто их заимствовали из речи арабских рыбаков или из европейских языков, знакомых еврейским иммигрантам.
Многие названия рыб в современном иврите свидетельствуют об этом периоде языковой абсорбции. «Бури» (кефаль) — прямое заимствование из арабского. Денис (дорадо) получил свое название от арабского «динис», которое само произошло от турецкого слова «дениз», обозначающего море. Лаврак (европейский окунь) произошел от турецкого «лебрек», которое происходит от греческого «лавраки», означающего «прожорливый».
Сардин (сардина) встречается во многих языках, включая арабский, русский, немецкий и английский, но в конечном итоге происходит от древнегреческого «sardinos». Форель была заимствована из европейских языков, включая русский и немецкий, а Бас (сибас) — непосредственно из английского.
Процесс наименования видов рыб протекал параллельно с развитием практического сионизма. В догосударственный период «завоевательный труд» был призывом сионистского движения. Цель состояла в том, чтобы закрепить евреев во всех видах физического труда, включая рыболовство. С конца 1910-х годов отдельные люди, артели, кибуцы и мошавы пытались освоить эту сложную профессию и конкурировать с рыбаками-арабами, имевшими давние традиции ловли рыбы различными методами.
Первые попытки создать сионистскую рыбную промышленность были предприняты после Первой мировой войны, около 1919 года, группами ветеранов из Трудового батальона, которые поселились в Атлите (и страдали от малярии), вдоль реки Яркон в Тель-Авиве и в порту Яффо. Среди других групп были иммигранты из Астрахани, которые в 1923 году поселились в Нахшолиме (Тантуре).
По мере развития еврейского рыболовства на побережье Средиземного моря потребовалась ивритская терминология для различного улова. К 1930 году языковая ситуация стала критической. «Ни в одной практической области иностранная терминология не распространялась так широко, как в этой», — вспоминал Шмуэль Айзенштадт, который в то время был директором центрального бюро Комитета языка иврит.
Комитет языка иврита подошел к проблеме системно. По словам Айзенштадта, они с поэтом поэт Хаимом Нахманом Бяликом отправились в Реховот, чтобы проконсультироваться с зоологом Исраэлем Ахарони, но обнаружили, что даже он не может найти в исторических источниках древнееврейские названия рыб.
Однако у Бялика было креативное решение. На заседании комитета, куда были приглашены рыбаки для демонстрации различных видов местной рыбы, Бялик объяснил свой подход: «Слово “даг” (рыба) звучит некрасиов. Давайте последуем нашим рабочим принципам и обратимся к ближайшему родственному языку — арамейскому, который называет рыбу “нун”, и рассмотрим внешний вид этих рыб. Этот вид имеет материнскую форму, назовем его “амнун” (рыба-мать); а этот — стройную, гибкую форму, назовем его “шафарнун”».
Хотя никто на заседании не осмелился спросить, что именно имел в виду Бялик под рыбой с «материнским обликом» (и никто из них не видел мать Бялика, чтобы убедиться в сходстве), комитет с энтузиазмом одобрил его предложение.
После того как комитет одобрил изобретение Бялика, новые названия были вывешены на плакатах в рыбных магазинах. Однако только одно из этих названий действительно прижилось: «амнун», рыба святого Петра, разновидность тилапии, обитающая в Галилейском море. Но и тогда новое название не полностью вытеснило свое предшественника, «мушт». Это название было сокращением от арабского «самак аль-мушт» («рыба-гребень»), данного потому, что его хвостовой плавник чем-то напоминает гребень.
Хотя многие специфические названия рыб, предложенные Бяликом, не прижились, созданный им в 1930 году суффикс «нун» оказался полезным для именования других морских обитателей, не имевших ивритских названий.
В том же году учитель Элиэзер Хефец в своем учебнике «Естественные науки» использовал название «дийонун» (кальмар), основанное на ивритском слове, означающем «чернила» — «дийо».
Ивритское наименование для осьминога, «тамнун», было придумано несколько позже. В 1924 году в ивритско-немецком словаре раввина Мозеса Давида Гросса это существо было названо «теманей раглон» (восьминогий; «tman» - арамейское слово, означающее «восемь»). Когда Уриэль Гальперин (впоследствии известный как поэт Йонатан Ратош) переводил «20 000 лье под водой» в 1930 году, он назвал гигантского осьминога «teman-gapayim» (восьмилапый).
Точное происхождение слова «тамнун» остается неясным, но к 1937 году, когда газета «Давар» опубликовала статью писателя Йосефа Ханани об этом существе, оно везде называлось «тамнун» без пояснений, что свидетельствует о том, что читатели, вероятно, уже знакомы с этим термином.
Слово «сфамнун» (сом), очевидно, появилось позже, в газетах оно встречается с 1950 года. Оно происходит от ивритского слова «сафам», означающего усы — из-за характерных соминых усов.
Увлекательное путешествие ивритского слова «угорь» (цлофах) служит примером того, как древние тексты могут найти решения для современных лингвистических потребностей. Этот термин встречается всего один раз во всей талмудической литературе (трактат Авода Зара 39а), где рабби Аши просят определить, является ли рыба, похожая на «цлофах», кошерной.
Из контекста можно лишь сделать вывод, что это была сомнительная рыба, но больше никаких подробностей не приводится.
Несмотря на скудость информации, еврейские мудрецы XI века создали традицию о принадлежности этой рыбы. Натан Римский, автор талмудического словаря «Арух», описывал цлофаха как «длинную рыбу, похожую на змею, которая ускользает, когда человек пытается ее схватить, называемую ангилой». Его современник Раши объяснял термин «цлофах» с помощью французского слова «angilia» — угорь.
По всей видимости, именно писатель Менделе Мойхер-Сфорим возродил это забытое арамейское слово в качестве ивритского термина для обозначения угря в третьем томе своей «Естественной истории», опубликованном в 1872 году, используя оба варианта написания, «цальбах» и «цлофах».
Вслед за Менделе слово вошло в иврит в обеих формах. Но со временем победила более поздняя.
В случае с акулой проблема заключалась не в отсутствии ивритского названия, а в их избытке. Барух Линда, переводивший в конце XVIII века немецкую книгу по естественной истории, просто транслитерировал немецкое название акулы «Haifisch» как «даг хай». Другие переводчики заимствовали из русского слово «акула» или по какой-то причине использовали «келев а-ям» (морская собака), создавая лингвистическую путаницу, поскольку так уже называли тюленя.
Среди других претендентов были «гильдан» Мозеса Маргеля, основанный на арамейском слове, «амлета» Эммануила Лёва, взятая из переосмысленного библейского стиха (Псалмы 74:14), и даже «скалида», основанная на squalus, как называли акулу на латыни.
В итоге победило совсем другое слово: «кариш». Оно постепенно стало появляться в газетных статьях с 1927 года и в словарях к 1930 году. Кариш происходит от единственного упоминания в Талмуде об агрессивной рыбе под названием «карша», которая напала на ныряльщика, искавшего жемчуг. Современные ученые связывают этот термин с греческим «karkharias» (акула) и арабским «карш», предполагая, что эти слова имеют общий древний лингвистический корень, который может даже восходить к английскому shark.
Когда еврейские рыбацкие коллективы боролись за свое существование в 1930-1940-х годах, их повседневные нужды ускоряли развитие языковых инноваций. Когда такие кибуцы, как Неве-Ям, основанный в 1939 году, обзавелись рыболовецкими судами, им понадобилась точная терминология для обозначения оборудования, техники и улова. Даже когда многие кибуцы в конце концов отказались от рыболовства из-за экономических проблем, их лингвистический вклад остался.
Комитет языка иврит тесно сотрудничал с этими рыбаками-практиками, понимая, что живой язык требует практиков, а не только ученых. Это партнерство между учеными, такими как Бялик, и рыбаками-практиками стало примером практического подхода к возрождению иврита.
Когда в 1948 году было создано государство Израиль, его рыболовецкий флот в Средиземном море состоял всего из четырех судов, принадлежавших рабочим поселениям. Но терминология, разработанная за те непростые десятилетия проб и ошибок, к тому времени стала неотъемлемой частью современного иврита, связывая древние тексты с современным употреблением.
Возрождение ивритской ихтиологической терминологии иллюстрирует сложный процесс, в ходе которого происходит оживление спящего языка. Лексика обогащалась за счет креативности, заимствований и естественной эволюции сленга. Современные носители иврита редко задумываются о мультикультурном происхождении названий рыб, которые они используют ежедневно, — терминов, представляющих собой увлекательное пересечение древних текстов, родственных языков и современных инноваций.
История ивритских названий рыб в конечном итоге связана не только с терминологией. Она демонстрирует культуру, которая вновь обрела связь с морем после столетий преимущественно сухопутного существования, адаптировала древний религиозный язык для описания мира природы и навела лингвистические мосты между священными текстами и повседневной жизнью.
