Война поломала множество женских судеб, передавила жизни пополам — словно гусеницы танков прошлись, оставив обожженные сердца и поломанные тела и души.

Я давно хотела рассказать об этой женщине, своей соседке, которую я запомнила такой: в чистом ситцевом халате, поверх которого всегда был повязан такой же безукоризненно чистый фартук, и в ослепительно чистом белом платочке. Невысокого роста, стройная, с голубыми, немного будто выцветшими глазами, она всегда работала на своем приусадебном участке — аккуратном, чистом без единого сорняка. Все культуры были посажены в рядок, как будто по линейке, все деревья и даже камни, которые имитировали ограждение вдоль дорожек, побелены. Цветы же у нее росли перед домом, они были разные, в основном сезонные, и всегда благоухали. А участки у нас были большие, по 20 соток. Мою соседку звали Людмила Семеновна Иванова. На ее участке рос, как я люблю говорить, полный набор для борща и салата домашнего, много плодовых деревьев. Я всегда поражалась, как эта пожилая женщина все успевала. Меня она всегда ругала за то, что я не сажала полезные и нужные овощи, а экспериментировала с цветами и какими-то неведомыми ей травами и овощными культурами: «У тебя же дети, сажай больше помидоров, огурцов, перца. А ты предпочитаешь какие-то бесшипные розы, да кольраби со спаржой. Половину участка непонятно чем засадила, то мангольд, то розмарин. Нельзя так. Надо полезные для детей овощи сажать».

Я ее слушала и кивала в ответ. Так мы с ней и переговаривались через сетку Рабица, которая разделяла наши участки, когда весной неожиданно сталкивались. Дети у меня были маленькие, и мне некогда было со всеми своими соседями знакомиться. Я была для них новенькой соседкой, про меня они ничего не знали, только квартальная (женщина, которая следила за чистотой нашего квартала частных домов, выдавала справки и много чего другого делала для уборки нашего квартала) заходила знакомиться. В нашем квартале люди жили веками, многие поселились еще до революции. Казаки делили свои базы (планы) между сыновьями, когда те женились. У нас с Людмилой Семеновной был один забор, и между домами был лаз-калитка, соседи могли ходить друг к другу запросто. Дом мы купили у людей, которые прожили там всего пару лет и эмигрировали, а до них жили муж с женой, фронтовики, которых обожала вся улица. Муж был троюродным братом мужа Людмилы Семеновны. Они очень дружили и, естественно, ходили в гости друг к другу через этот лаз. После их смерти лаз закрыли. Людмилу Семеновну на улице не любили. Считалась она женщиной угрюмой, нелюдимой и меркантильной. Конечно, она ведь была пришлая. Муж привез ее с войны. Красавец-парень, победитель, при орденах и медалях, мог взять в жену любую красотку-казачку. А он привез фронтовую девку, так шептались бабы на улице. А он привез ее к матери и сестре-подростку, сказав: «Она осталась одна, родных поубивали. Любить и уважать ее. Жить с ней буду до конца дней своих».

Так и случилось. Через несколько лет подросла сестра и вышла замуж в соседний город. А еще через несколько лет умер муж — фронтовые раны не дали ему долгой жизни. А еще через десяток лет умерла свекровь, которую Людмила Семеновна обихаживала, как мать родную.

Свекровь перед смертью велел снохе привести к ней нотариуса, дочь с мужем из соседнего города позвала и нескольких соседей. Дом велела переоформить на свою сноху: мол, Миля за мной лучше, чем дочь родная смотрит, а вот потом Миля пусть сама решает, как быть.

Через несколько месяцев после того как мы переехали я спросила у квартальной:

— Я никого не знаю еще на улице, вы не знаете, кто уколы может сделать?

— Как же, знаю, она ко всем по домам ходит, лишняя копейка ей не помешает, — ответила квартальная, — это твоя соседка Миля.

— Миля? Я такую не знаю. Тетю Любу знаю, соседку с правой стороны. А Миля кто?

— Семеновна. Твоя соседка слева. Не познакомились еще? И не удивилась почему-то я этому. Нелюдимая она. Одна живет. Она хорошо колет. В войну медсестрой была. Потом у нас в больнице операционной сестрой работала до самой пенсии.

Вот тогда-то я сама пошла с ней знакомиться и с просьбой. Как она мне представилась Людмилой Семеновной, так я ее и звала всегда. Мы с ней договорились, она сказала, сколько это стоит, и всегда приходила к нам пунктуально в шесть утра делать ребенку укол. Ходила через улицу, а планы у нас большие, но она все равно обходила, и лаз-калитку открыла только на десятый день, когда я вызвала у нее доверие. Одобрила она меня.

Когда она узнала, что я еврейка, то почему-то очень обрадовалась. Я всегда просила ее позавтракать со мной, пока муж и дети спали. Очень интересно было послушать эту женщину, которая никогда ни с кем не делилась воспоминаниями.

— Я ведь на фронте хирургической медсестрой была и не где-нибудь в тылу, а в прифронтовых развернутых госпиталях. Молодая была, красивая, многому научилась. Мой хирург, с которым я три года проработала бок о бок, говорил мне: «Миля, кончится война, восстановишься в институте, на хирурга тебе надо учиться. У тебя способности есть». Не довелось мне отучиться. А его убило в конце войны. Евреем он был, вот почему я улыбнулась, когда узнала, какой ты национальности. А вообще-то мы оба атеистами были. Семью Бориса Львовича убили фашисты, и мои погибли, но об этом мы узнали уже в конце войны. Когда он работал, любо-дорого было смотреть. Все четко, продуманно. Когда нас бомбили и шла операция, не обращал никакого внимание. Продолжал работать и скальпель твердо держал в руках и еще на меня покрикивал: «Миля, не бойся, работай. У нас на столе раненый боец». А вот когда не было операции, и вдруг появлялись вражеские самолеты, он под стол прятался и меня тянул. А я все смеялась, как будто нас стол спасет. Любила его до смерти, смотрела, как на Бога. Мы работали, когда очередная бомба попала в нашу оперпалатку. Я очнулась в госпитале, а его убило. Было это уже в конце войны. Там я и узнала, что детей у меня никогда не будет. Я вдруг подумала: зачем мне вообще жить — ни его, ни детей. Просилась на фронт, но меня решили демобилизовать по ранению. Там, в госпитале, я и познакомилась с молодым солдатом. Да я и сама была молодая. Стали мы с ним общаться. Он и рекомендовал мне взять предписание на Кавказские Минеральные Воды. Он еще служил, воевал. Мы переписывались как друзья. Я работала в Кисловодске в госпитале. И вдруг после демобилизации он сразу же приехал ко мне, даже домой в Пятигорск не заехал. Замуж позвал. Я отказывалась, сказала, что детей не смогу иметь. Его это не интересовало. Так я здесь и оказалась. Не любила я его поначалу, но потом привыкла и полюбила. Хороший человек был. Так моя жизнь и прошла впустую. Главную женскую обязанность не выполнила: детей не родила.

Я возмутилась:

— Почему это впустую? Вы столько воевали, стольким людям жизнь спасли, стольким помогли!

На седьмой день после наших совместных завтраков она спросила:

— А как младшего звать? А то вы все “малыш да малыш…” Старшего знаю, Давидом назвали, в честь Сашиного отца. А его как?

— Эммануил. Я думала, что вы знаете. А вы знаете, как переводится его имя с иврита?

— Знаю, — ответила Людмила Семеновна, — Бог, который с нами, — и ее светлые глаза вдруг наполнились слезами.

Я очень удивилась. И вот что еще мне поведала Людмила Семеновна.

— Эммануилом звали моего маленького племянника, сына сестры. А меня назвали Милей в честь моей бабушки, которая жила в Литве, а когда там начались погромы, то с моей тогда маленькой мамой переехали в Минск. Дедушку моего убили там.

— Так ваша мама еврейка была? Вы не похожи на еврейку.

— И мама, и папа, и муж сестры. Я похожа на свою бабушку, литвачку, они все светленькие. В то советское время на национальность никто не обращал внимание. Когда папа влюбился в маму, он уже был известным в Минске врачом, очень талантливый был. А мама — студенткой пединститута, разница большая была в возрасте, но, по-моему, бабушка согласилась — только потому, что он был иудеем. И хотя он был стопроцентный атеист, бабушка считала, что кровь все равно заговорит. Бабушка втайне от отца и свечи иногда шаббатние зажигала, еще я мацу помню,. Папа был коммунистом и категорически был против всяких религиозных обрядов. Так мама умоляла бабушку, чтоб она все это делала у себя в комнате и детей не вовлекала. Старшая сестра пошла по маминым стопам и поступила в пединститут. Когда она познакомилась со своим будущим мужем, он уже был ведущим инженером на каком-то оборонном заводе, его отец был видным ученым в Белоруссии и тоже на этом же заводе каким-то консультантом. Сестра даже институт не успела закончить, когда выскочила замуж и родила прекрасного мальчика, Эммануила. Вот почему я и знаю перевод имени: отец зятя все талдычил, что в честь своего деда или прадеда, какого-то известного ребе, назвал. Хоть и ученый был, а чтил своего предка-раввина. Я училась на первом курсе мединститута, хотела, как папа, быть. Я его обожала.

В первый же день войны папа ушел на фронт, вернее, его назначили начальником санитарного поезда. На третий день мы, весь курс, ушли на фронт, девочки — медсестрами, а ребят — кого куда направили. Завод, на котором работали зять и его отец, сразу стали готовить к эвакуации. Зять скомандовал, чтобы сестра с ребенком, его мать и теща с бабушкой поехали с ними как семьи специалистов, приказал всем собираться и обещал, что за ними приедет машина. Когда они подъехали, мама вдруг воспротивилась. Ни в какую не захотела ехать: не поеду и все, буду здесь ждать мужа и дочь, то есть меня. Сестра плакала, уговаривала, но мама если решила, то значит, всё и точка. Тем более что она уверовала, что Минск наши ни за что не сдадут. Минск фашисты захватили 28 июня, на седьмой день войны. Еврейское гетто в Минске организовали в середине июля, но до этого дня мои мама с бабушкой не дожили. Когда фашисты зашли к нам в квартиру, а мы жили в центре города, в прекрасной квартире (отцу ее выделили как известному хирургу, профессору), они сразу стали орать на мать, что она жена коммуниста-фронтовика, теща инженера, чьи орудия убивают солдат вермахта и много разных гадостей. Они все знали: предателей-полицаев было много. Мама пыталась им возразить на немецком языке, который хорошо знала, видимо приводила какие-то аргументы. Но фашистам неохота было с ней спорить. И квартира кому-то из их приспешников приглянулась. Они просто застрелили маму на глазах у бабушки. Бабушка бросилась к маме с криком и тоже была убита. Их, мертвых, вышвырнули из квартиры, и где они похоронены — никто не знает. Я писала куда только можно, но достоверных сведений не было. Весной 46-го года я с мужем поехала в Белоруссию: он видел, как я мучаюсь, и был решительно настроен узнать всю правду. Вот такую правду мы и узнали. Состав, на котором мой зять отправил всю свою семью, разбомбили, погибли все, ни одного человека не осталось. Зять с горя чуть рассудка не лишился, даже застрелиться хотел, очень просился на фронт, но его не отпускали. Где-то на Урале он наладил выпуск своих орудий и там же погиб от несчастного случая во время эксперимента. Мне об этом сообщили уже в конце войны — я запросы отправляла. А мой отец работал — оперировал. Я была с ним на связи (тогда мы ничего не знали о судьбе своих родных), договорились встретиться в Минске после войны. Но в апреле 45-го года где-то в районе Кенигсберга какие-то юноши из гитлерюгенда, остатки недобитых фашистов, ворвались в его госпиталь и просто расстреляли всех, кто попался им под руку. Тогда было много таких неожиданных смертей. Мой отец там, под Кенигсбергом, и похоронен. Потом, уже через несколько лет после войны, я с мужем ездила к нему на могилу. Вот так я и стала Людмилой Семеновной Ивановой, в паспорте я так и была записана Людмила Семеновна, а фамилия у меня красивая: Шапиро. А вообще моего отца звали Шимоном, бабушка моя так и называла папу, своего зятя. Так что мои истинные имя, фамилия, отчество — Миля Шимоновна Шапиро. Я фамилию не хотела менять, когда мы с мужем расписались, но он настоял, я не стала возражать: он хороший человек был, любил меня, жалел, всегда защищал, такую бесплодную взял в жены. Перед Богом и людьми я свою главную задачу не выполнила, детей не родила. Но я помогаю племянникам мужа, они приезжают из Ессентуков и тоже за мной смотрят, и дом им уже отписала, чтоб все по-людски было, они меня не обижают.

9 мая 1995 года, на 50-летие Великой Победа, ветераны нашей улицы собирались на парад. Я всегда дарила Людмиле Семеновне подарки в этот день. И мои маленькие сыновья, дошколята, пошли ее поздравлять, и, видно, уже застали ее выходящей на улицу, как вдруг я услышала громкий крик моих детей: «Героиня!» И они затянули песню «День Победы». Они так громко пели, к ним присоединились взрослые, а потом все аплодировали этому импровизированному концерту. Удивляться было чему, весь пиджак моей соседки был в орденах и медалях.

Наша улица не хоронила Людмилу Семеновну. Она слегла, и племянники забрали ее к себе, им так было удобнее ухаживать за ней. В ее доме какое-то время жили квартиранты, а потом, после ее смерти, дом продали, только ее любимые цветы благоухали на всю улицу.