Я не был никогда аскетом
И не мечтал сгореть в огне.
Я просто русским был поэтом
В года, доставшиеся мне.
100 лет назад, 14 октября 1925 года в Киеве родился стихотворец, публицист, переводчик, драматург и мемуарист Наум Коржавин. Коржавин — псевдоним.
— К этому следует еще добавить, что родился я в еврейской семье, — сообщал Наум в своих воспоминаниях, — Первые годы жизни я провел в кондовом еврейском окружении.
Настоящая фамилия поэта — Мандель.
Дед его был цадиком, отец Моисей Гецелевич — переплётчиком, а мамеле, Хана Нехемьевна, работала зубным врачом и была правнучкой раввина Нехемьи а‑Лейви Гинзбурга. Собственно, в честь деда и прапрадеда мальчика и назвали Нехемьей. Имя преобразовалось в более привычное для слуха окружающих «Наум».
«Кондовое еврейское окружение» означало, что в доме, некогда принадлежавшем одному из дядьёв, и собственно в квартире Манделей постоянно жили, ютились, а порою и прятались от властей религиозные и светские родичи и их близкие.
Несмотря на ортодоксальную родню, семья, хоть и уважала их воззрения, была ближе к тем, кто верил в идеи сионизма.
Наум, или, как его звали домашние и друзья, Эмка, учился в обычной школе, переживал, что за неважное поведение и отметки не примут в пионеры, обожал читать и слыл большим романтиком.
— Мое чтение было беспорядочным, — вспоминал Коржавин, — В основном любил книги про Гражданскую войну, революцию и путешествия, но в поисках этого читал все подряд.
Наум рано увлёкся поэзией — нравилось ему не только декламировать чужие стихи, но и сочинять свои. Одним из любимых поэтов был современник, Николай Асеев, томик стихов которого мальчишка купил на карманные копейки. Наум стал заниматься в литературной студии. Он даже полемизировал в своих виршах с состоявшимися поэтами.
«Я с детства не любил овал! Я с детства угол рисовал!» возглашал Павел Коган.
Эмка Мандель считал иначе:
Я рос и слушал сказки мамы
И ничего не рисовал,
Когда вставал ко мне углами
Мир, не похожий на овал.
Но все углы, и все печали,
И всех противоречий вал
Я тем больнее ощущаю,
Что с детства полюбил овал.
Когда Николай Асеев посетил Киев и проникновенно стал читать притихшему залу не только свои стихи, но и строки опального Пастернака, Наум решился набиться на знакомство. Юноша подошёл после выступления. Несколько фраз привлекли внимание Николая Николаевича. Наум был потрясён: Асееву понравились его стихи! Он даже попросил переписать посвящённый школьной подруге опус:
Вот прыгает резвая умница,
Смеется задорно и громко.
Но вдруг замолчит, задумается,
Веселье в комочек скомкав.
Однако именно из-за стихов, Асеева и радикального неприятия фальши возник конфликт со школьным начальством. Дошло до разбирательства в райкоме.
— Ты соображаешь, что ты написал?! — грозно выговаривал первый секретарь, — Правильно тебе сказали — упадничество! Да ещё чужое сверху присобачил! Как, говоришь? Асеев? А ты знаешь, кто это?!
Он перепутал Асеева с Есениным.
— Знаю, — ответил не без нахальства начинающий стихотворец, — Поэт, друг Маяковского, его сейчас на Сталинскую премию выдвинули.
«Тревога товарища секретаря несколько улеглась, а подозрительность осталась».
Школу пришлось сменить.
Но и в новой школе Наум недоучился, как и многие его сверстники: разразилась война.
Подросток готов был сбежать на фронт, вступил в истребительный батальон, но родители уговорили эвакуироваться: баржи под гитлеровскими бомбами вывозили горожан по реке, а потом людей сажали на угольные платформы и гнали поезда без огней вглубь страны — подальше от линии фронта.
— И вдруг острой болью пронзила меня трезвая и беспощадная мысль, — рассказывал Коржавин, — что ничего этого — того, что было, — никогда уже не будет.
Семью Мандель направили в город Сим Челябинской области.
Здесь Наум закончит школу, пойдёт трудиться фрезеровщиком на завод, будет призван в армию и демобилизован: обнаружится порок сердца. Успеет энтузиаст пера поработать и в местной газете, где под псевдонимом «Наум Злой» публиковались его фельетоны в стихах и прозе.
Эма решил поступать в московский литинститут и смог пройти по конкурсу со второй попытки, в 1945 году. Его соседями по общежитию оказались Расул Гамзатов и Владимир Тендряков.
Наума захватила литературная жизнь столицы. Он знакомится с писателями, поэтами, мэтрами. Благодаря Асееву кое-кто наслышан о приезжем таланте. Молодого провинциала с даром стихосложения устраивают на работу в многотиражку. Редактор, взяв первый материал в работу, потребовал придумать псевдоним:
— Вы русский поэт, и нечего вам быть Манделем.
Молодой человек опешил — вот так сразу придумать...
Тогда Наума выручил лауреат Сталинской премии Елизар Мальцев. Заглянем в страницы мемуаров:
— Хочешь, — сказал он, — я тебе дам хорошую сибирскую фамилию, кряжистую — как раз для тебя?
Я, естественно, хотел.
— Коржавин, — отчеканил он.
В один миг исчез из литературы Эмка Мандель. На его месте возник всякое повидавший, но ещё не растерявший наивности, восторга и романтизма Наум Коржавин:
И я отвечу на капризный
Вопрос о сущности вещей:
Поэзия идёт от жизни,
Но поднимается над ней.
И роль её груба и зрима
И в дни войны, и в дни труда, —
Она пускай недостижима,
Но притягательна всегда.
И грядущее готовило поэту много внезапных поворотов.
Не надо слежек!
К чему шатания?
А папки бумаг?
Дефицитные!
Жаль!
Я сам,
Всем своим существованием —
Компрометирующий материал.
«И был донос, и был навет»... Затем — не сразу — арест и ссылка за «чтение стихов идеологически невыдержанного содержания».
«Воронок» развернулся.
Приказали сойти.
Переулок уткнулся
В запасные пути.
Выступают из мрака
Рельсы… Скоро гуртом
Мы по ним к вагонзаку,
Спотыкаясь, пройдём.
Вспоминал ли тогда Наум позже попавший в его книгу короткий разговор с рабочим в райкоме?
— Максима Горького читал? Там у него тоже… этот… сокол?.. Тоже высоко летал… Как бы и тебе так не кончить…
Годы в Караганде, учёба в горном техникуме, диплом бурильщика и проходчика. Работа в газете, переводы казахских поэтов, реабилитация и вновь — литинститут.
В оттепель выходят сборники стихов, ставится пьеса «Однажды в двадцатом».
Он писал и лирику, и на злобу дня, изливал строками выстраданное и обдуманное.
В начале 60-ых появилось страшное произведение «Мужчины мучали детей», посвящённое юным жертвам лагерей уничтожения.
Я жив. Дышу. Люблю людей,
Но жизнь бывает мне постыла,
Как только вспомню: это — было.
Мужчины мучали детей.
Не всё можно было издать официально, и коржавинские строки гуляют по страницам самиздата:
Как следуя голосу моды,
Ты был вдохновенье само —
Скучал, как дурак, от свободы
И рвался — сквозь пули — в ярмо.
Не получалось из Наума удобного для власти поэта. Он крепко дружил с Виктором Некрасовым, выступил в защиту «узников совести»: Даниэля и Синявского, Галанскова и Гинзбурга. Коржавина немедленно запретили к публикации.
Он уехал из любимой страны в 1973 году, сказав на собеседовании:
— Мне не хватает воздуха для жизни.
Удерживать Коржавина не стали. Пусть пропадает, неблагодарный, на загнивающем Западе — кому он там нужен? А может, наоборот, спасали?
Не стоит всерьёз удивляться,
Что вновь тут за горло я взят.
Смешно за свободой являться
В чужую страну — в пятьдесят.
Он жил в Бостоне, трудился в редколлегии «Континента», подготовил два сборника — «Времена» и «Сплетения».
В первый раз после отъезда Наум смог посетить Москву в конце 80-ых: был организован поэтический вечер в Доме Кино.
Полный аншлаг. Стулья приносили из кабинетов. Когда Коржавин вышел на сцену, зал встал и устроил овацию. Наум плохо видел и читал стихи по памяти — для чтения требовались особые очки. Поэт устал. Тогда из зала на сцену стали подниматься знаменитые на всю страну актёры и, наугад открыв страницу, читали. Актёры сменяли друг друга, и стихи продолжали звучать...
Сбывалось некогда написанное: «высшая верность поэта — верность себе самому».
Наум Моисеевич Мандель (Коржавин) скончался 22 июня 2018 года в США. Урна с его прахом захоронена в Москве на Ваганьковском кладбище.
Есть Зло и Добро. И их бой — нескончаем.
Мы место своё на Земле занимаем.
P.S.
Многие родственники Наума остались в Киеве в период оккупации. Кто-то не решился уезжать по старости и болезням, кто-то наивно верил: «немцы — нация культурная». Все они, жившие в одном доме, погибли в Бабьем Яру. До этого их мучил и изводил бывший кулак, служивший дворником и считавший евреев личными врагами:
— Это всё они революцию затеяли.
В эвакуацию семья Мандель мало что смогла увезти из имущества. Обувь Эмки стёрлась в первые полгода. Глава семьи, приютившей их на первое время, сплёл Науму лапти. Так он в лаптях и ходил в школу.
Поэтический вечер Коржавина организовал Булат Окуджава, а первым читать на сцену вышел Игорь Кваша.
Наум Коржавин оставил воспоминания «В соблазнах кровавой эпохи», охватывающие время до его отъезда в США.
