В преддверии Международного дня памяти жертв Холокоста президент гуманитарного фонда СТМЭГИ-Азербайджан Шауль Давыдов побеседовал с Тамарой Михайловной Затуливетровой (урождённой Персиц), родившейся в Киеве накануне Великой Отечественной войны. Она — человек с яркой и многогранной судьбой: по образованию математик, специалист в области вычислительной техники и компьютерных наук, многие годы проработала в науке. Помимо этого, Тамара Михайловна обладает творческой душой: она любит рисовать и через искусство передаёт своё восприятие мира и пережитого опыта.
- Вы знаете, что сегодня День памяти жертв Холокоста? Мы пришли навестить вас, чтобы вспомнить жертв этой трагедии. К сожалению, в мире остаётся всё меньше людей, которые пережили те события. Сейчас, например, в Германии собираются самые пожилые свидетели Холокоста — даже люди старше 100 лет. Они приезжают, чтобы рассказать всему миру о тех ужасах, которые пришлось пережить еврейскому народу во время нацистской оккупации. Мы хотели бы попросить вас рассказать несколько слов о том, что вы помните сами или знаете со слов вашей мамы.
- Наверное, к счастью, я мало что помню, потому что была очень мала. Думаю, если бы я была постарше, это отложилось бы сильнее. Я дитя войны. Иногда у меня есть ощущение, что я помню, но на самом деле знаю о тех событиях главным образом по рассказам мамы рассказы мамы.
Я родилась в Киеве. Мне было примерно полтора года, когда началась война. Папа ушёл на фронт. До войны у нас была очень большая семья: на свадьбах собиралось больше ста человек. Но на моей памяти осталась только мамина сестра. Все, кто не успел уехать, погибли.
Мы уехали благодаря маминому брату. Он работал на станкостроительном заводе, потом они ремонтировали танки — шли за фронтом, на ходу их восстанавливали. Он вывез свою маму, мою бабушку, и нас с мамой. Мама вспоминала, что ехали в теплушках. По дороге были бомбёжки. Она хватала меня и бежала куда-то прятаться — лишь бы не видеть происходящего. Говорила, что просто забегала куда-то, как будто это могло спасти. Потом мы жили в Башкирии, в селе Терекла. Мама работала, как и все. Жили тяжело. По её рассказам, мои пелёнки меняли на продукты, потому что тканей не было. Хлеб был деликатесом — мука пополам с картофельными очистками. А если ещё чеснок попадался — это уже считалось чем-то очень вкусным. Из родни почти никого не осталось. Папин брат погиб на фронте в 1941 году, сразу после школы. Папа, слава Богу, вернулся живым, у него было два ордена Красной Звезды. Папин двоюродный брат тоже вернулся, у него был орден Отечественной войны.Но почти вся остальная наша родня погибла. Из большой семьи остались единицы.
- А как вы оказались в Баку?
- Папа был военным. При Хрущеве армию сократили, и военным пенсионерам давали квартиры там, где они хотели. В Киеве у нас уже никого не осталось, а я училась в Баку — и мы остались здесь. Так вся моя жизнь и прошла в Баку.
- То есть вам повезло не столкнуться напрямую с концлагерями?
- Да, к счастью, ни я, ни мама не были в концлагерях. Этих ужасов мы не пережили. Но бомбёжки… это осталось. Я помню один момент: папа уже вернулся с фронта и протянул мне кусочек сахара, а я сложила руки за спину — я просто не знала, что это такое. Вот такие отдельные воспоминания.
- А где вы работали?
- Сначала в «ящике» (на закрытом предприятии), потом немного в Москве. Потом — в институте «Нефтемаш». Позже работала в вычислительном центре недалеко от Тбилисского проспекта, в отделе эксплуатации и внедрения.
- Тамара Михайловна, а какой была атмосфера в семье? Сохранялись ли традиции?
- Среда у нас была скорее интернациональная, чем еврейская. Мама была настоящим советским человеком. Из еврейских праздников я знала только Песах. Уже потом, позже, мне начали объяснять. Вообще, как мне кажется, различия между национальностями в Советском Союзе особенно начали ощущаться уже после 1990 года. Вот интересный факт. Когда папину дивизию перевели в Баку в 1946 году, он приехал раньше и снял квартиру — подвальное помещение на 7-й параллельной.
И хозяйкой была немка. Представляете? Правда, её муж был татарином. И никого это не смущало. Никакой вражды, никаких предрассудков. Это была наша первая квартира в Баку. Потом папа прислал за нами ординарца — его звали Федя, я до сих пор помню. Мы ехали с пересадками, мама уже была беременна моей сестрой. Она ехала со мной на третьей полке… Тяжёлое было время. Но самое главное — мы всю жизнь дружили с этой семьёй. С Альвиной, с её детьми. До конца жизни родителей мы поддерживали отношения. И только в 1990-х, когда начались все эти события, распад, напряжение, я вдруг осознала: еврейская семья, отец-фронтовик, снимает квартиру у немки — и никакой вражды, никаких проблем. Мы дружили всю жизнь. Вот это был настоящий интернационал.
