Шестое августа в еврейском историческом календаре отмечено двумя трагедиями, разделенными тысячами километров, но навеки спаянными одной сутью — бездной Холокоста. В этот день в 1942 году нацисты поставили финальную точку в существовании еврейского гетто в маленьком белорусском городке Микашевичи, а мир чтит память великого гуманиста Януша Корчака, который в тот же день шагнул в бессмертие, не предав своих воспитанников. Два события, две бездны, и в каждой из них — крик о справедливости, который не стихает восемь десятилетий.
Трагедия Микашевичей началась задолго до рокового августа. Городок был захвачен немецкими войсками 16 июля 1941 года, и с первых дней оккупации для еврейского населения наступила эпоха бесправия и каторжного труда. Их принудительно использовали на строительных площадках, заставляли чистить каналы, убирать улицы, валить лес и даже собирать шишки и желуди — унижение было тотальным и всепроникающим. Однако нацисты не ограничивались физическим изнурением: им нужен был террор, проникающий в самое сердце. В один из дней всех евреев местечка согнали на территорию фанерной фабрики, построили в шеренгу, и перед строем прозвучал вопрос: «Кто из вас Бенциен Шустерман и Янкель Переплетчик? Выйти из строя». Смертельно перепуганные мужчины сделали шаг вперед, не зная, что их ждет. Немец холодно объявил, что если евреи не будут выполнять приказы, их расстреляют так же, как и этих двоих. Жертвам приказали лечь на землю лицом вверх, и на глазах у всех собравшихся, в чьих душах застыл ледяной ужас, солдат выстрелил им в сердце. После этого варварского спектакля людей распустили по домам — они расходились, осознавая, что их жизнь теперь не стоит и выстрела.
В местечке жил богатый еврей Гурский, чья история стала горькой притчей о самонадеянности и расплате. До прихода немцев многие евреи пытались бежать вглубь России, но Гурский громко кричал им вслед: «Куда вы, сумасшедшие, бежите? Вы же рабочие люди, немцы вам ничего плохого не сделают!» И находились многие, кто поверил и остался. Ирония судьбы оказалась чудовищной: уже при оккупантах Гурского впрягали в телегу как лошадь между двумя оглоблями и заставляли тянуть бочку с водой. Тем, кто ему сочувствовал и помогал, он с горечью говорил: «Я это заслужил за свой язык». Ровно через месяц, 6 августа 1942 года, его с остальными еврейскими семьями уничтожили. При содействии местной полиции в тот день расстреляли, по разным источникам, от 418 до 456 человек. Поначалу из гетто забирали мужчин и расстреливали у большой ямы на краю местечка. Один из стариков, оставленный семьей, которая успела уйти в Россию, к моменту ликвидации уже не мог ходить — его бесчеловечно тащили за руки и ноги, забросили на телегу, довезли до рва и сбросили вниз, как ненужную ветошь. Когда немцы расправились с мужьями, они взялись за женщин и детей, и местные жители до сих пор с содроганием вспоминают, какими были крики и слезы матерей перед смертью. Врача по фамилии Гитлер и бухгалтера Лина с их женами оставили в живых, но ненадолго: 2 сентября 1942 года расправа настигла и их. Специалистов — троих инженеров и двух врачей — погнали к краю могилы, приказали раздеться догола, и когда Лина Рубенштейн потерял сознание от унижения и присел на край ямы, гитлеровец принялся избивать его прикладом с криком «Встать!». Жена Лины помогала ему подняться, а жена доктора Гитлера попросила палачей: «Заканчивайте скорее издевательства!» В ответ один из извергов шлепнул ее по груди и пониже спины, цинично бросив: «Да! Жирное мясо. Червям будет хорошее питание».
Спастись удалось единицам. В Израиле до недавнего времени жил человек, который убежал из Микашевичского гетто в лес, и еще несколько семей, которые успели выехать в Россию до оккупации. У доктора Гитлера погибли двое сыновей, но третий чудом спасся и ныне живет в Израиле, продолжая врачебную династию. В 1992 году на месте гибели еврейского населения Микашевичей установили обелиск с надписью на иврите и русском языке: «Всё прощается, пролившим невинную кровь не простится никогда. Безвинно загубленным шести сотням жертв фашизма в Микашевичах. 1942».
Еще один памятник погибшим в Микашевичах установлен в израильском Холоне. А судьба уроженца Микашевичей Шмуэля Годера, урожденного Самуила Городецкого, стала удивительным контрастом этой трагедии.
Родившись в 1917 году, он в юности состоял в левосионистском движении «Гехалуц», был арестован за прокоммунистическую деятельность, отсидел два года и был освобожден после воссоединения Западной Белоруссии с СССР. Он ушел в Красную армию, служил в Заполярье, воевал на финском фронте, участвовал в обороне Ленинграда. Его мать, три брата и три сестры остались в Белоруссии, и троих из них он больше никогда не увидел — после освобождения нашел в живых лишь мать, двух сестер, спасенных местными жителями, и брата, чудом выбравшегося из расстрельной ямы. После создания Войска Польского Годер перешел в него, участвовал в освобождении Майданека, Варшавы и штурме Берлина, где закончил войну в звании майора у горящего рейхстага. В 1947 году он переехал в подмандатную Палестину, и его военный опыт оказался бесценным для молодого государства: он внедрил в армию старые французские пушки калибром 65 мм, знаменитые «Наполеончики», сыгравшие важнейшую роль в Войне за независимость Израиля. За это его прозвали «Русским специалистом по артиллерии», а по рекомендации Ицхака Рабина он был произведен в подполковники, а в 1969 году получил звание бригадного генерала. Так пепел маленького местечка дал жизнь одному из творцов израильской военной мощи.
Но 6 августа 1942 года — это не только траур по Микашевичам. Эта же дата условно значится как день гибели Януша Корчака, врача, педагога, писателя, человека, чье имя стало символом высочайшей нравственной стойкости.
Когда варшавский «Дом сирот» готовили к депортации в лагерь смерти Треблинка, немецкое командование, знавшее о мировой славе Корчака, предложило ему спастись. Ему дали право выйти из вагона, оставив детей. Но Корчак ответил: «Не все люди — мерзавцы». И это был не просто отказ — он считал, что предать детей и позволить им умирать одним означало бы уступить злодейству. Очевидцы называли шествие маленьких воспитанников и их наставника к вагонам маршем смерти: весь детский дом шел ровной колонной, никто не голосил и не пытался бежать, а во главе колонны шел Старый доктор, держа за руки двоих малышей. Весь «Дом сирот» и их директор погибли в газовой камере Треблинки. Поэт Александр Галич посвятил этому подвигу гениальную поэму «Кадиш», строки из которой до сих пор отзываются в сердцах: «Мы проходим по́ трое, рядами, сквозь кордон эсэсовских ворон… дальше начинается преданье, дальше мы выходим на перрон. И бежит за мною переводчик, робко прикасается к плечу, — «Вам разрешено остаться, Корчак», — если верить сказке, я молчу, к поезду, к чугунному парому, я веду детей, как на урок, надо вдоль вагонов по перрону, вдоль, а мы шагаем поперёк». Эти строки — не просто поэзия, они свидетельство того, что даже в аду газовых камер человечность может быть выше смерти.
Так, дата 6 августа соединяет в себе две бездны: чудовищную жестокость палачей, расстрелявших сотни евреев Микашевичей, и немеркнущий свет Януша Корчака, шагнувшего в вечность с детьми за руку. Мы помним о 456 жертвах белорусского местечка, о врачах и инженерах, униженных и убитых, о матерях и детях, чьи крики доносились из расстрельной ямы. И мы помним о Докторе, который выбрал разделить участь своих воспитанников, потому что не мог иначе. Их кровь вопиет к небу, и обелиск в Микашевичах говорит нам: «Всё прощается, пролившим невинную кровь не простится никогда». Пока мы помним эту дату, пока мы склоняем головы перед жертвами и подвигом, зло не побеждает окончательно. Ибо, как сказал Корчак, не все люди мерзавцы — и это единственное, что позволяет нам смотреть в будущее без отчаяния.
