Из задворков моей памяти всплывают воспоминания пятидесятилетней давности и люди, которых я видела всего несколько раз. Хочется этим поделиться с вами, уважаемые читатели. Рассказать о наших сердобольных женщинах, которые, несмотря на все трудности своей судьбы, оставались милосердными и эмпатичными ко всем людям, которых покалечила война — морально и физически. Какой был прекрасный советский народ, какие у него были большие и добрые сердца!
Но знаю одно точно: времена меняются, а люди остаются. И сейчас среди россиян много людей, бескорыстно помогающих другим обездоленным.
Я уже рассказывала, что почти десять лет наша семья Якубовых, Мигира и Нины, обитала в огромном многоквартирном жактовском доме с большим двором в городе Дербенте по улице Пугина, 4.
Жили в нашем дворе люди разных национальностей: кто-то были местными старожилами, кто-то — приезжими, эвакуированными ещё со времён войны и так и оставшимися жить в солнечном Дербенте, кто-то попал сюда как молодой специалист, ему дали квартиру, а он женился и остался, прижившись в этом городе. Но всех их объединяло одно — взаимовыручка и в радости, и в горе. Они поддерживали друг друга.
Мужчины все работали, кроме совсем уже дряхлых пенсионеров. Во дворе оставались неработающие женщины и дети, которые сновали туда-сюда. А чаще всего играли на улице. Это было безопасно: наш двор отделяла от железнодорожной тупиковой насыпи примерно двадцать метров, и машины туда не ездили.
В конце нашего двора был общественный туалет, который отличался зловонием и пугал ребятишек своими обитателями — мышами и крысами.
И очень часто к нам во двор приходила женщина, которая приносила хлорку, какие-то порошки и жидкости для вытравливания всевозможной заразы и дезинфекции двора. В общем, всякие средства от вредителей. Женщины нашего двора у неё покупали.
Дезинфектор была высокая, худая, без тени улыбки на лице. Она держала за руку очень похожего на себя парня с глуповатым выражением лица и кричала:
— Крысы, мыши!
И так несколько раз подряд.
Она продавала всем нашим женщинам эти дезинфицирующие средства — нужно им это было или нет. Хоть немного, хоть на копейки, лишь бы выручить эту женщину.
Как я потом поняла, ей давали эти средства на реализацию в санитарно-эпидемиологической станции. Она приносила выручку и получала зарплату. На эти деньги она и жила со своим больным взрослым сыном. Он всегда был при ней.
Женщины приносили им поесть, давали с собой что могли. Иногда — какие-нибудь карандаши и тетради парню, ей — одежду. Кстати, она всегда была опрятно одета, хоть и бедно.
Она садилась на табуретку рядом с квартирой Даниловых. Тётя Люба Данилова всегда была хлебосольной женщиной. Она выносила из дома тарелку с едой и угощала эту женщину.
Муж тёти Любы, дядя Шолум Данилов, был директором ОРСа железной дороги и хорошо зарабатывал. При этом он был добрым и шутливым человеком. У них было четверо детей. Нашим ровесником был самый младший из них.
Очень часто общалась с этой женщиной наша соседка, тётя Рива Гаврилова, многодетная мать и бабушка. Помню, как её дети, уже взрослые и намного старше нас, беспрекословно её слушались. Она была вдовой, и во рту у неё всегда был неизменный мундштук с сигареткой.
Вот ей-то в основном женщина и рассказывала о своей жизни. Тётя Рива слушала её и кивала. Всю свою жизнь тётя Рива проработала на консервном заводе, подняла детей. Суровая на вид, в душе она была очень добрым человеком. Сейчас её дети и внуки живут в Израиле. Иногда подходили и другие женщины двора, и завязывался разговор.
Эта женщина-дезинфектор была родом из блокадного Ленинграда. Ей было лет шесть-семь, когда её и брата вместе с другими детьми вывезли из Ленинграда. Мама осталась там, работала на каком-то военном заводе.
Эшелон с детьми разбомбили на подступах к Грозному. Бомбили нещадно, очень многие дети и воспитатели, которые с ними ехали, погибли. Оставшихся в живых детей подбирали местные жители и переправляли в больницы Грозного и Махачкалы. А тех, у кого не было очень сильных повреждений, отправили в детский дом в Дербенте.
Она не была ранена, ей повезло в этом плане, но была контужена. У неё была амнезия, и она даже не могла вспомнить своё имя. Через несколько лет она вспомнила своё имя и фамилию, вспомнила братика, который ехал с ней, маму, оставшуюся в Ленинграде, и даже то, что её папа погиб в начале войны.
Она просила детдомовских воспитателей найти хотя бы её братика. Ведь он ехал в том эшелоне. Запросы отправили во все города, во все больницы и детские дома, куда распределили ленинградских детей, но её брата так и не нашли.
Уже повзрослев и окончив школу, она поехала в Ленинград искать свою маму. Какие только инстанции она ни прошла, и только на заводе ей сказали, что мама умерла прямо во время работы.
Так она осталась одна на этом свете и решила вернуться в Дербент, где, как она говорила, живут самые лучшие люди на свете. Травма, полученная при бомбардировке, сделала её инвалидом на всю жизнь: она плохо слышала и плохо говорила.
Жизнь с ней сыграла ещё одну злую шутку: она очень хотела родить ребёнка — близкого и родного человека. Но её сын родился аутистом, и она его всё-таки выходила и поставила на ноги. Кто был отцом её ребёнка, она так никому и не сказала. Никто об этом не знал — женщина-кремень. А потом и спрашивать перестали.
Так война исковеркала её жизнь. Поэтому она и была всегда неулыбчивой и хмурой. Но, беседуя с нашими женщинами, она иногда улыбалась и даже смеялась. И была спокойна за своего взрослого сына, когда он играл с нами. Думаю, что только ради него она так долго задерживалась у нас во дворе.
А ещё на нашу улицу приезжала телега, запряжённая одной лошадью — старой дряхлой клячей, которая и себя-то еле волокла, — а кучер умудрялся везти и повозку, и парнишку, и ещё кучу барахла.
Когда он появлялся на нашей улице, сразу знали все. Телега дребезжала, лошадь ржала, парнишка издавал крики радости. А пожилой мужчина, управлявший этой повозкой, кричал:
— Старые вещи! Старьё! Меняем на красивые вещи!
Понятие о «красивых вещах» у него было довольно своеобразным, но для нас, местных детишек, это был целый клад: заколочки и бантики, маленькие гребешки, тюбики мыльных пузырей, разноцветные шарики, женские шпильки и невидимки для волос, погремушки. Чего только не было! И всё это имело свою цену.
Старьевщик спускался с телеги, поддерживая свой деревянный протез, подходил к сыну и что-то говорил ему, угрожая пальцем. Одет он был всегда в одном и том же — и зимой, и летом: в старый выгоревший плащ непонятного цвета и кепку-сталинку.
Мы, дети, немного его побаивались, но наша прабабушка Шартилова Хана-Зоов нас успокаивала:
— Не бойтесь его, он — хороший человек, он наш родственник.
Это было для нас шоком.
Прабабушка жила в частном доме напротив нашего двора с семьёй своего младшего сына Рафаила Шартилова. Её внуки — дети дяди Рафа — были ровесниками нас, её правнуков, детей её старшей внучки Нины Бираровой-Якубовой.
Прабабушка всегда была на боевом посту: наблюдала за своими внуками и правнуками, когда мы, дети, играли на улице.
Подъезжала телега со старьевщиком раз в неделю. Дядечка спускался со своего облучка, сыну велел не вставать и прямиком направлялся к нашей бабе Хане, а мы шли за ним следом и наблюдали.
Он слегка кланялся и говорил на нашем языке, джуури:
— Руз ишму ахайбу, холей Хано!
Что означало:
— Добрый день, тётя Хана!
И вот тогда мы поверили прабабушке, что он наш родственник, ведь он назвал её тётей.
Он присаживался рядом с прабабушкой, и они о чём-то тихо говорили.
Мы побежали к маме:
— Там наш родственник приехал с больным сыном. Давай старые вещи, которые ты для него приготовила. Мы обменяем на разные штучки.
Мама была в недоумении: какой ещё родственник? Но потом, увидев, как мы берём пакеты со старыми вещами, которые она отложила, поняла, в чём дело. Узнав, почему мы решили, что он наш родственник, она улыбнулась и задумчиво сказала:
— Ну, что ж, все евреи — братья.
И рассказала нам его историю:
— Старьевщик — горский еврей, жил в ближайшем селе. Пошёл на войну добровольцем и там потерял одну ногу. Демобилизовался, женился на односельчанке, долго маялся, не зная, чем заняться, перебивался случайными заработками. У него родились дети. А этот самый младший сын родился с синдромом Дауна. Но родители его не бросили, и он всегда ездит со своим отцом, чтобы не оставаться одному дома, пока мать работает. Так дразнить больного ребёнка нельзя — это грех.
Когда соседские мальчишки дразнили этого мальчика, мы им запрещали. А старьевщик кричал на них, размахивая хлыстом, и приговаривал:
— Уши отрежу, домашники сделаю!
Эту фразу я запомнила на всю жизнь. Нигде и никогда я больше не слышала такую псевдоугрозу.
Мы, девочки, всегда брали в обмен на старые вещи заколочки или бантики, мальчики — пузыри или пистолеты. Когда старьевщик сидел с прабабушкой на лавочке, выходила тётя Сусанна Шартилова, жена дяди Рафика, и давала дядечке то баночку солений или варенья, то сладости, которые сама испекла, то ещё что-нибудь интересное из игрушек для мальчика. Мальчик не мог встать самостоятельно из телеги и сидел, ожидая отца.
Потом появлялась тётя Дора Евдаева, наша соседка, — с узлом вещей и завернутой в бумагу едой. Её дети тоже выбирали что-нибудь для себя. Родители нам не разрешали жадничать и хватать всё подряд. Говорили, что мы не должны быть хапугами и должны взять только по одной вещи. Но старьевщик был не жадный и разрешал нам.
А когда появлялся дядя Шура Серов, мы с интересом наблюдали, как они болтали. Оба фронтовики, оба без ноги, с деревянными протезами. Тогда нам было смешно: они смотрелись комично.
У дяди Шуры в руках была обязательно какая-нибудь чистая рубашка. Он её готовил для старьевщика. Его жена, тётя Тося, очень тщательно смотрела за своим мужем, а их дети никогда не обделяли своих родителей: у стариков деньги водились.
Тётя Тося выносила громадный кулёк из газеты, в котором вкусно пахли пирожки.
— Всё это для мальчика, — говорила она.
И отдавала этот большой кулёк из нескольких газет в руки мальчику. Он так радовался, улыбался и благодарил её своим мычанием.
Выходила соседка Кукулиева, тётя Сара. Её муж Нисон продавал семечки прямо у нас на улице. Он всегда делал кулёчек и давал семечки мальчику. Их дочка Роза дружила с нами. Она была единственным ребёнком, и её баловали, несмотря на трудное материальное положение.
Тётя Сара собирала старые вещи для старьевщика, чтобы дочка могла прикупить себе какую-нибудь вещицу.
А наша добрая прабабушка Хана-Зоов считала, что все горские евреи — родственники, поэтому так нам и говорила про всех. Она была очень добрым и правильным человеком.
Люди у нас на улице жили добрые и милосердные, готовые поделиться со всеми даже самым последним, что у них было. А с такими людьми, чью жизнь исковеркала война, — тем более.
