Борис Сребник (29 декабря 1934 года — 5 декабря 2024 года) – узник минского гетто, сбежал оттуда девятилетним мальчишкой и находился до освобождения Белоруссии в 5-м отряде 2-й Минской партизанской бригады, боролся за жизнь в детском доме. Он рано потерял родителей, много раз был на волоске от смерти, но каждый раз чудом избегал ее. Уже гораздо позже, наш герой стоял у истоков создания «Ассоциации бывших узников гетто», имел почетное звание «Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации».
- Борис Владимирович, кем были ваши родители? Что помните о довоенном детстве?
- Родился в Минске, точной даты не знаю, никаких моих документов не осталось, как и фотографий родителей, сохранил их образы лишь зрительно. Придумал себе год, месяц и день рождения, когда пошел на работу в 13 лет, в моем паспорте написано – 29 декабря, 1934-го года, да и мои нынешние фамилия и имя не очень правильные. Я – скорее Барух, а отца, работавшего на радиостанции, дома звали Велвл, делая себе метрику, записал его Владимиром Ильичом, как Ленина.
Когда был совсем маленьким, папа брал меня на колени, вокруг собирались люди, я читал им газету. В гетто забыл всю грамоту. Однажды, отец купил мне пистолетик с бумажными патронами, но я умудрился больно прищемить им себе руку.
До 1939-го года мы обитали в старом деревянном доме с дедушкой, потом папа построил нам на том же участке земли отдельное жилище. С пеленок я боялся уколов и до сих пор их не люблю, поэтому меня разными хитростями отправляли к доктору. Дедушка, отец пятерых дочерей и сына, считался очень набожным, хранил Тору, талес, в гетто зажигал свечку в картофелине, наливал в ямку масло, вставляя туда фитиль.
Я являлся единственным ребенком в семье, сколько лет было маме и папе - не имел понятия. Уже в 90-е годы в Москве встретился с минчанкой, мамой театрального режиссера Леонида Хейфеца, дружившей с моей мамой в детстве; мы разговорились. Узнал от нее, что моей маме, когда та погибла, исполнилось 29 лет, отцу – чуть больше.
- С чего для вас началась война?
- В первые же дни войны Минск бомбили, папа забирал нас на работу, где мы укрывались. Потом всех сотрудников радиостанции и членов их семей посадили на грузовые машины, чтобы вывезти из города. Мы проехали километров 18-20 от центра, но возле дороги увидели немецкий десант, вскоре нас с мамой высадили, мы закопали в землю запасное обмундирование отца, он с нами попрощался и уехал, больше я его не видел. А мы с мамой побрели обратно в Минск, у нас был хлеб, она отдавала мне серединку, а сама ела горбушки. Когда вернулись, город заняли фашисты.
- Как попали в гетто?
- Вскоре немцы вывесили приказ: «Всем евреям собраться на таких-то улицах». И мы, с минимальными пожитками поехали туда на телеге: дедушка, я, мама, две мамины сестры, моя двоюродная сестра Ханночка, закончившая до войны первый класс, двоюродная сестра Оля, отучившаяся в девятом классе со своей мамой, маминой сестрой Лизой. Меня брали на Ханночкин выпускной вечер по окончании ею первого класса, обещав, что тоже скоро пойду в школу.
В гетто нас поселили в деревянном доме у кладбища, на окраине города, в этой комнате находилось еще 18-20 чужих людей, и стояла одна кровать, поэтому все «жили» на полу. Перед седьмым ноября поняли, что будет погром, так как усилилась охрана вокруг гетто. Оно было огорожено колючей проволокой, выход за его пределы запрещался под страхом смерти, функционировал у нас и свой юденрат, занимавшийся управлением гетто. Старшие родственники посчитали, что погром начнется с нас, то есть вблизи кладбища, и мы ушли ночевать к знакомым на ул. Хлебную. На наше «еврейское счастье», погром начался именно с того места, куда отправились за спасением. Утром седьмого ноября, когда еще не рассвело, услышали оглушительный стук в двери, зашли немцы с фонариками на шинелях, загнали нас во двор хлебозавода, выстраивая в большую колонну по несколько человек в ряд и, избивая прикладами, толкали в машину, подобную той, на которой сейчас возят продукты. Мне так хотелось сесть в этот автомобиль, просился у мамы, но она постоянно утаскивала меня в хвост колонны, и так до вечера. Когда стемнело, немцы, очевидно, строго соблюдая «рабочие часы», перестали увозить людей. Как потом выяснилось, автомобили — душегубки с газом, впервые использовались в Минском гетто. Оставшихся евреев снова загнали во двор хлебозавода, стреляли вверх, приказывая встать, сесть, и, вдоволь поиздевавшись, распустили по домам.
Таких погромов, ночных и дневных облав происходило еще очень много. В конце ноября 1941-го года из домов забирали всех мужчин, пришли и к нам, моему двоюродному брату Яше тогда было примерно 16 лет. Его предварительно положили в кровать, поставили рядом банки, термометр, сказали погромщикам, что у него тиф, но его все равно забрали, он не вернулся. В этот день и моя мама ушла через проволочное ограждение гетто в белорусский район, к нашим соседям. Несколько наших поколений проживало на окраине города, у нас имелся огород, дедушка работал извозчиком, рядом жили белорусы, до войны мы дружили. Мама хотела просить их, чтобы меня кто-то взял, отправив в деревню к их родственникам. Так она пыталась спасти меня от смерти, ушла и не вернулась. Уже после войны узнал, что, когда мама заглянула к нашим соседям, ее опознал полицейский, развязка понятна.
- Что для вас, совсем ребенка, оказалось самым страшным в жизни в гетто?
- Очень страшно было остаться одному, остро встал вопрос о моем пропитании. В гетто, в нашей комнате, вместе с бабушкой жил еще мальчик Майк на несколько лет старше меня, его мать была еврейкой, отец – украинцем, он регулярно ходил в белорусский район, просить милостыню и начал брать меня с собой. С ноября 1941-го года и до последнего дня существования гетто, до 23 октября 1943-го года, каждый день я ходил с ним, мы вылезали под проволочную ограду гетто и под страхом расстрела бродили по домам в поисках объедков. Однажды, увидев нас, местные мальчишки позвали полицейского: «Жиды пошли». Нас остановили, сняли штаны, но на наше счастье ни у меня, ни у Майка не было обрезания, поэтому отпустили.
В один из летних дней, вылезая из гетто, случайно схватил болтавшийся провод, меня ударило током, потерял сознание. Когда пришел в себя, надо мной стоял полицейский, который перекусил провод. Мгновенно перейдя из небытия в реальность, резко рванул от него в другую сторону. Охранник гетто тогда не погнался за мной, не пытался пристрелить, наверное, среди них тоже встречались гуманные люди. Раны после того случая еще долго гноились, не заживали, навсегда оставив шрамы на руках и животе.
Во время наших с Майком походов случалось много таких происшествий. У нас имелась консервная банка с приделанной ручкой, в нее нам бросали какие-то крохи, однажды мы залезли в вагон на товарной станции и нашли макуху – прессованные отруби, стали их есть, потом обнаружили вагон дрожжей, примерно килограммовую пачку которых поглотил за день. Зимой рылись в мусорных ящиках, собирали картофельные очистки, варили, летом готовили молодую лебеду. Если ничего не доставали, ходили воровать на базар. Самые страшные воспоминания того времени - голод, холод, погромы. Возвращаясь в гетто после хождения по домам, мы иногда залезали в кузов, в ноги изможденных евреев, которых везли с работы. Когда немец обнаруживал нас с Майком в кузове, как щенят выбрасывал из него.
- Как удавалось переживать погром за погромом?
- Переживал их по-разному. У нас в комнате дедушка снял две половицы и выкопал под полом небольшую ямку, в которой мы прятали все зимние вещи, ибо немцы приказали срочно их сдать. Это впоследствии стало «маленькой малиной», а во дворе, со входом через сарай, был сделан подкоп под кладбище, и мы прятались вместе с соседями, присыпая вход махоркой, чтобы не унюхала собака, называя то место «большая малина». В одну из таких «отсидок» под землей чей-то маленький ребенок заплакал, народ стал ругаться, и малыш быстро замолчал, думаю, его задушили.
Второго марта 1942-го года, днем, начался очередной крупный погром, в доме тогда находились я, дедушка, мамина сестра, тетя Лиза, и наша соседка. Дедушка спрятал нас троих под полом, забросал тряпками и поставил сверху кровать, сам закрылся в шкафу. Вскоре я услышал шаги погромщиков. Они никого не нашли и собрались уходить, но дедушка-астматик закашлял, его вывели и убили двумя выстрелами. Так, он спас нас, а сам погиб. Еще трое суток мы плотненько пролежали в этой ямке, пока не услышали душераздирающий плач, это пришла Оля — дочь тети Лизы, моя двоюродная сестра. Она работала за пределами гетто и немец — их начальник, зная, что будет погром, не отпустил ее и других еврейских работников, несколько дней держал у себя. Оля решила, что все погибли, тогда мы начали стучать в пол, она помогла выбраться.
Помимо погромов, ночью со стороны кладбища приходили мародеры, требовали у евреев золото, стреляли. Мы заявили в юденрат, и немецкая охрана гетто задержала вымогателей, которым грозила смерть, мне даже стало жаль последних. Иногда бегали смотреть, как на кладбище расстреливали людей. Однажды зимой колонну военнопленных вели к могилам, рядом с ними упала лошадь. Несмотря на окрики немцев и выстрелы, оголодавшие заключенные разодрали ее руками и стали поедать, до сих пор у меня перед глазами - вырванная лошадиная печень, от которой стоял пар. Бывало, бредешь зимой, а перед тобой – опухший от голода человек, который как бревно, намертво падает. Недалеко от нашего дома вырыли большую глубокую яму, куда по утрам, после ночных локальных погромов, сбрасывали трупы и присыпали, пока она полностью не наполнялась, земля там еще долго шевелилась.
- Что произошло дальше?
- Нас с оставшейся маминой сестрой и ее дочкой Ханночкой переселили на другую сторону ул. Сухой, в бывшую красильню с холодными цементными полами. От деда мне остались шапка и тулуп, я спал во всем этом одеянии на полу. Неудивительно, что при таком образе жизни, когда не было даже мыла, в моей шапке и тулупе собралось огромное количество вшей. Тулуп сожгли, а мех на шапке Ханночка, вскоре погибшая со своей мамой в гетто, обожгла на буржуйке и пришила внутрь белые тряпочки из наволочки.
- В один из дней вам пришлось отправиться на поиски пропитания самому, тогда же гетто ликвидировали…
- Верно. Ни разу не ходил по домам один, только с Майком. Но тем дождливым утром он сказал, что сегодня не сможет пойти, у него совсем порвались ботинки. Ужасно не хотелось идти одному, но я не мог отказаться, надо было добывать пищу. Вылез под ограду гетто, походил по домам, а когда пришел на свалку, чтобы уехать на машине с рабочими в гетто, их не застал. Неожиданно меня увидел немец, я бросился от него в другую сторону свалки, зная, что там есть выход в город, а он бежал за мной с пистолетом.
- Он бежал медленно, чтобы позволить вам убежать, или просто ленился?
- Фашист понимал - я никуда не денусь. Добежав до конца свалки, я наткнулся на свежевозведённый забор из новых досок, который не мог преодолеть, но приметил, что одна доска короче другой, а внизу зияет дырка, в нее и прошмыгнул. Решил идти в гетто, ведь оставаться на ночь в городе было опасно. Не доходя квартал до гетто, услышал от местных жителей, что сегодня на последнем погроме «всех жидов гетто убили», там погибли Майк, которому обязан тем, что не умер от голода, Ханночка, мамины сестры Соня и Лиза. Утренний дождь сменился ярким солнцем, я сел на ступеньку газетного киоска. Ко мне подошел еврейский паренек Йоська 12–13 лет с маленькой сестрой Майей, сказал, что знает дорогу к партизанам, предложив идти с ними, я согласился, так набралось 10 детей из уничтоженного гетто. (*С Йоськой и его сестрой увиделся потом только в 1993 году, на минской встрече бывших малолетних узников гетто, посвященной 50-летию уничтожения Минского гетто).
- Как добрались до нужного места, что запомнилось ярче всего из той «партизанской» поры?
- Йоська построил нас по два человека, и на расстоянии видимости мы шли за ним. Первыми нас остановили немецкие летчики, не знавшие, что мы евреи, собрали в кучу, обыскали, нет ли у нас мин и отпустили. Так, с нашим «Моисеем», трое суток двигались к партизанам по лесам, бездорожью, стараясь не заходить в деревни, чтобы не попадаться на глаза местным. В конце второго дня пути остановились в лесу на привал. Я уснул, а когда проснулся, никого из наших не было, стал кричать, интуитивно побежал в одну сторону и догнал их. Пройдя по бездорожью примерно 100 километров от Минска, невероятно устав, набрели на «партизанскую» зону, окруженную болотами, всю войну немцы туда не заходили. Вечером нас остановили полицейские в форме, как потом выяснилось, одетые подобным образом для конспирации. Мы выдали рассказ, что ходили в деревню, просить хлеба, но те ответили: «Вы — жиды, будем вас расстреливать». Нас поставили лицом к кустам, стали щелкать карабинами, а у меня была страшная обида, зачем надо было столько мучиться, сбивать ноги в пути, если можно было просто погибнуть в гетто? Потом они сказали: «Ребята, это – шутка, мы - партизаны, у нас есть селедка, нет ли у вас хлеба?», повернув нас к себе лицами. При этом никто из детей не плакал, не просил пощады. «Шутники» объяснили, в каком направлении идти до партизанской заставы.
В дальнейшем началась моя новая, партизанская жизнь. Вечером пекли со взрослыми на костре картошку с молоком, до сих пор люблю это блюдо. Партизаны вели серьезную работу — взрывали мосты, железнодорожные эшелоны, а когда отдыхали - разводили в лесу костры, ложась спать на еловых ветках, с ними находился и я. Немцы перед наступлением советских войск решили полностью «зачистить» территорию от партизан, направив для этого регулярные войска. Мы прятались в лесах, приходилось стоять по горло в болоте.
Один раз, пересекая лесную тропу, враги долго стреляли в нас, их автоматные очереди срезали маленькие кустики, а я, лежа на траве, долго ощупывал себя, не в силах понять, жив я или мертв. Примерно 10 дней бродили по болотам, без еды, пили воду из лужи, остатки сухарей я доедал до последних крошек. После этого, вернувшись в расположение отряда, еврейских детей начали определять в новые семьи, кому-то повезло остаться в одном месте до конца войны, а меня передавали из дома в дом, никто не хотел обо мне заботиться. Когда через деревню Поречье, где располагался наш отряд, проходили советские танки, один танкист спросил, откуда я, посадил на броню меня и еще троих ребят, и мы без боя направились к Минску. Город был уже освобожден от немцев, в военкомате нам выдали кусок мыла, которого мы не видели с довоенного времени, чтобы вымыться на речке, и на исходе дня нас отправили в детский дом №3. 
- Что помните о детском доме?
- Еще трое ребят, которые в июле 1944-го года отправились со мной в детский дом, отказались туда заселяться, остались на улице, воровали, спекулировали папиросами, предлагали и мне, но безуспешно. Мой первый приют выглядел благоустроенным, со своим бомбоубежищем, на его кроватях лежали немецкие, красные пуховые перины, нас достойно кормили. Этот детдом был создан немцами, предназначался для ребят дошкольного возраста, нацисты готовили детей славянского происхождения в расчете на будущее. После освобождения города к нам нередко приходили военные, в поисках своих малышей, и когда никого не признавали, мы очень переживали.
В конце августа меня перевели в другой детдом, кирпичное двухэтажное здание с замерзшим отоплением, где пришлось сполна хлебнуть голода, унижений и холода, регулярно просыпался ночами от озноба. С наступлением темноты иногда взламывали продуктовую кладовку, где, кроме муки, ничего не было, складывали ее в подол ночной рубашки, а потом на нас же экономили. Перед новым, 1945-ым годом всем выдали по маленькому кульку карамельки, засыпанной сахаром. Решил сразу все не съедать, растянув удовольствие, положил подарок под подушку, но за ночь лакомство украли, до сих пор из-за этого обидно. В школе, в первом классе мы учились вместе с «домашними», а я часто пропускал уроки из-за болезней. Когда подцепил корь, меня после нашего изолятора на телеге увезли в больницу, где на железных кроватях валетом лежало по два человека, всех лечили красным стрептоцидом. Завуч нашего детдома однажды пришла меня навестить и принесла краюху черного хлеба с двумя кусочками сахара, не могу этого забыть (плачет*).
- Ваша двоюродная сестра была еще совсем юной, когда забрала вас из детского дома. Как ей удалось вас вырастить, как сложилась ее жизнь?
- Когда у меня открылся туберкулез, меня с другими ребятами из детдома отправили в санаторий. Хлеба там давали сколько хочешь, в местной столовой мы делали уроки. Рядом со мной сидела маленькая девочка и дразнилась: «Такой большой, а в первом классе». Возненавидел ее и после очередной издевки воткнул ей карандаш в голову, со страшным плачем ее забрали в санчасть, а меня вызвал главный доктор. Медленно направляясь к медику, чувствовал, что провинился и придется покидать это теплое, сытое место, ехать обратно в голодный и холодный детдом. Тогда нянечка сказала – «Иди быстрее, твоя мама приехала». Тут я упал в обморок, а когда пришел в чувство, пулей помчался вниз, в чем был, а за окном стояла зима. У входа в здание узнал свою двоюродную сестру Олю, ей тогда было примерно 19 лет, у нее не было ни кола, ни двора, ни профессии. Она выжила, уйдя из гетто в 1942-ом году в партизаны, в отряд Зорина.
- Как она вас нашла?
- После войны Оля купила билет в кино, где ее встретил знакомый, поинтересовавшись: «Как там Боря?» - «Он погиб в гетто» - удивленно ответила девушка. «Неправда, он находился с нами в партизанском отряде» - сказал военный. Этот добрый мужчина работал в пекарне и однажды, в партизанский период моей жизни дал мне полбуханки хлеба, позже видел его на минском параде партизан в июле 1944-го года. Оля начала меня искать, обнаружила в санатории и забрала к себе, в скромную пристройку к деревянному дому, из-за тесноты в которой спать мне приходилось под столом. Однажды к нам пришла одна из маминых сестер, вернувшаяся из эвакуации, сердито бросив юной родственнице: «Зачем ты его забрала? Жил бы в детском доме, ты бы его навещала». Оля немедленно выгнала ее, мы много лет с ней не общались.
Всю свою жизнь благодарен сестре за то, что та для меня сделала. Прожил с ней 18 лет, до 1967-го года, пока не уехал учиться в московскую аспирантуру. Она особенно не могла заниматься моим воспитанием, так как много работала. В 1948-ом году Оля вышла замуж, в ноябре этого же года у неё родилась дочь, выросшая у меня на глазах и на руках. Всегда жили дружно, с ее дочерью постоянно разговариваем по скайпу. В 1979-ом году умер Олин супруг и она с детьми и внуками уехала в США, после перестройки каждое лето я летал к ней. К великому моему сожалению, Оля ушла из жизни в 2008-ом году, она была самым дорогим для меня человеком и, несмотря на свой молодой возраст — заменила мне маму.
- После череды рабочих специальностей, вы стали учёным, кандидатом экономических наук, профессором, действительным членом Нью-Йоркской Академии наук…
- После войны, в 13 лет, я отправился трудиться - сначала помощником киномеханика, потом слесарем, токарем на заводе, а после службы в армии — рубщиком мяса, где благодаря старым еврейским мясникам научился говорить на идиш, прошел вечернюю школу, работая, и получил два высших образования, испытывая радость от чтения книг, чего столь долгое время был лишен. Сначала прошел вечернее отделение Белорусского института народного хозяйства (ныне Белорусский государственный экономический университет), потом - заочное отделение Московского университета.
В 1967-ом году в Москве поступил в аспирантуру и после защиты диссертации был распределен в Москву, в НИИ в качестве старшего научного сотрудника, а затем руководил сектором по изучению спроса населения.
С 1975 года и по настоящее время работаю в Финансовом университете при Правительстве РФ в должности профессора кафедры «Финансовые рынки и финансовый инжиниринг». Преподавал в качестве приглашенного профессора в университетах США и Израиля, стажировался в Институте ассоциации Европейских банков (ФРГ), в Международном центре подготовки управленческих кадров «CROWN AGENTS» (Великобритания) и на Франкфуртской фондовой бирже.
- В одном из интервью вы признавались, что вам до сих пор снятся страшные сны про войну…
- Верно. Снится всякое, что убегаю от немцев или полицейских, которые хотят меня застрелить, иногда мерещатся погромы, часто кажется, будто я очень голоден и роюсь в мусорном ящике. Просыпаюсь в холодном поту и радуюсь, что это — только сон.
- Знают ли студенты вашу историю?
- Встречаясь со студентами и школьниками, я рассказываю им и их преподавателям о войне, о том, что происходило в гетто, в нашей «Московской ассоциации бывших малолетних узников гетто» я периодически взаимодействую с молодежью. У нас в Финансовом университете издается ежемесячный журнал, где несколько раз печатались мои публикации о минувших ужасах сороковых годов прошлого века. В 2019-ом году, к 100-летию Финансового университета, была издана книга воспоминаний ветеранов ВУЗа, в которой помещены и мои тексты о годах в гетто и партизанском отряде.
P. S.
Данное интервью было записано мной в 2020-ом году. Ученый скончался в Москве в возрасте 89 лет, после продолжительной болезни, не дожив всего несколько дней до своего 90-летия.
